Stolen Child

Stolen Child

Stolen Child

Where dips the rocky highland
Of Sleuth Wood in the lake,
There lies a leafy island
Where flapping herons wake
The drowsy water rats;
There we’ve hid our faery vats,
Full of berrys
And of reddest stolen cherries.
Come away, O human child!

To the waters and the wild
With a faery, hand in hand,
For the world’s more full of weeping
than you can understand.

Where the wave of moonlight glosses
The dim gray sands with light,
Far off by furthest Rosses
We foot it all the night,
Weaving olden dances
Mingling hands and mingling glances
Till the moon has taken flight;
To and fro we leap
And chase the frothy bubbles,
While the world is full of troubles
And anxious in its sleep.

Come away, O human child!
To the waters and the wild
With a faery, hand in hand,
For the world’s more full of weeping than you can understand.

Where the wandering water gushes
From the hills above Glen-Car,
In pools among the rushes
That scarce could bathe a star,
We seek for slumbering trout
And whispering in their ears
Give them unquiet dreams;
Leaning softly out
From ferns that drop their tears
Over the young streams.

Come away, O human child!
To the waters and the wild
With a faery, hand in hand,
For the world’s more full of weeping than you can understand.

Away with us he’s going,
The solemn-eyed:
He’ll hear no more the lowing
Of the calves on the warm hillside
Or the kettle on the hob
Sing peace into his breast,
Or see the brown mice bob
Round and round the oatmeal chest.

For he comes, the human child,
To the waters and the wild
With a faery, hand in hand,
For the world’s more full of weeping than he can understand.

В “кельтских сумерках” Йейтс пишет:
/Чуть к северу от города Слайго, на южных склонах Бен Балбена, в нескольких сотнях метров над равниной есть небольшая квадратная плита из белого известняка. Никто из смертных даже пальцем никогда до нее не дотрагивался; ни козы, ни овцы не щипали никогда подле нее травы. Это, так сказать, ирландский полюс недоступности, и вряд ли сыщешь на земле хотя бы полдюжины других подобных мест, которые окружал бы ужас столь же неподдельный и благоговейный. Это дверь в страну фэйри. Ровно в полночь она распахивается, и кавалькада подземных всадников рвется бешено вон. Всю ночь напролет носится по стране развеселая эта охота, невидимая ни для кого, если только где-нибудь в особенно «знатном» месте — в Драмклиффе или в Дромахайре — не высунет из двери голову в ночном колпаке местный «коровий доктор», или, иначе, «фэйри-доктор», чтобы поглядеть, каких там еще безобразий собралась нынче натворить подземная «знать». Для тренированного глаза и уха равнина полна, должно быть, из края в край всадниками в красных шапках, а воздух звенит от голосов, высоких и резких, наподобие свиста, как описывал их один древний шотландский духовидец; они совсем не похожи на голоса ангельские, те «говорят скорее горлом, как ирландцы», как мудро заметил Лилли, астролог. Если есть где-то поблизости новорожденный или новобрачная, «доктор» глядеть будет в ночную темень с удвоенной бдительностью, потому как далеко не всегда дикая эта охота возвращается вспять с пустыми руками. Иногда она с собой под землю кого-нибудь да и прихватит, и чаще всего это именно младенец, только что явившийся на свет, или свеженареченная невеста; дверь на склоне Бен Балбена распахивается еще раз, и человек, будь то женщина или ребенок, исчезает в бескровной стране фэйри, стране счастливой, как гласит предание, однако же обреченной растаять, едва лишь трубы возгласят Страшный Суд, подобием яркого, но призрачного миража, потому что без печали душа жить не может. Сквозь эту дверь из белого камня и через другие, ей подобные по всей стране, ушли в страну, где «geabheadh tu an sonas aer pingin» («ты можешь счастье купить за медяк»), те короли, королевы и принцы, чьи жизнеописания донесла до нас гэльская литература/

Мотив похищения ребёнка мистическими существами можно трактовать как угодно. Если речь о грудном ребенке, то можно говорить и о феномене младенческой смертности.
Однако если ребенок может уже принимать сам решения и что-то понимать в этом мире — разговор иной. Human child может быть и подростком. Даже подросток менее защищен от опасностей чем зрелый человек. Кроме того, подросток ещё не осознал и не принял многие правила мира и не связал себя браком, карьерой, и иными социальными обязательствами.

В школе у меня было к примеру такое чувство, что прочитай я учебник физики другого издательства — то и законы физики в мире, в котором я живу, будут иными.
У кого-то были более яркие ощущения альтернативности этого мира.

Если допустить, что мистика реальна и существуют волшебные существа, а Йейтс так и думал, то вести себя они могут подобно волку в лесу, съевшему Красную Шапочку (возможно, поиграв с ребенком перед этим , как опция даже так — как играл с Лолитой Гумберт Гумберт), или вести себя подобно иезуитам предлагающим умненьким подросткам вступить к ним в Орден послушником и пройти переформатирование личности (или такая аналогия, уже с перемещением между мирами — сэр Макс и Джуффин).

Часто в мифах и сказках от ребёнка тем не менее требуется согласие, которое однако может быть гораздо сомнительней чем пьяное согласие на секс. В сердце Кая например попал осколок трольего зеркала, отчего он видел мир искажённым.

То есть, близкие сюжеты к Stolen Child — не только “Лесной Царь” Гёте и “Золотой Горшок” Гофмана, но и легенда о Гамельнском Крысолове и в какой-то степени “Гензель и Гретель” у Братьев Гримм и “Алиса” Кэрролла (впрочем, оба раза Алиса не принимает правил игры и просыпается).

Интересны две “мирские” истории, в которых происходит соблазнение молодой девушки и навязывание ей своей воли и есть аллюзии на волшебную культуру, но магии как таковой нет — “Лолита” Набокова и “Little Drummer Girl” Ле Карре. Если хотите чего-то более короткого в таком духе — послушайте “Воспоминания о былой любви” Короля и Шута (“Я их приводил в свой прекрасный дом, их вином поил и развлекались мы потом: иногда у них легкий был испуг, от прикосновений к нежной шее крепких рук”).

К чему такое длинное отступление? Мне нравится делать отступления.
А ещё потому что понимание такого культуро-психологического механизма позволяет лучше сочинять истории. А ещё потому что, как люблю повторять, Йейтс многотрактовочен.

В “Stolen Child” чётко не проговаривается, какое именно мистическое существо обращается к ребёнку и что именно оно от ребёнка хочет.

Коварство, романтические чувства, желание поразвлечься, предложения дружбы и новых родственных связей (кстати, как там у Пушкина по другому случаю? “Коль ты старый человек, дядей будешь нам навек. Коли парень ты румяный, братец будешь нам названый. Коль старушка, будь нам мать, так и станем величать. Коли красная девица, будь нам милая сестрица”) , обрести товарища по детскому шалопайству, желание съесть или трахнуть, что-то ещё? Выбирайте ингредиенты для коктейля сами. Моя ближайшая ассоциация — дочери Лесного Царя, которые тоже не знаю что хотят от дитя.

Но характерно, что припев “Come away, O human child! To the waters and the wild With a faery, hand in hand. For the world’s more full of weeping than you can understand” (в четвёртый раз он слегка меняется) не обязан произноситься тем же существом, которое произносит куплеты.
К примеру, припев может читать хор его друзьяшек (не просто же так в англоязычной традиции рефрен называют не только refrain, но и chorus) или человек, который завидует тому кто ему дорог (ибо феи — всё-таки сторонние наблюдатели, а мотивацию ухода из мира “For the world’s more full of weeping than you can understand” может назвать скорее тот, кто взрослел без юношеских розовых очков, а потом наглядно увидел, насколько его пессимизм был неподробен). Короче, тут опять есть разные варианты.

По размеру это имитация англоязычной народной баллады, где важно скорее количество ударений в строке, чем конкретное чередование ударных и безударных слогов. Обычно три.
Характерно, что в словах flapping, berries, cherries, glosses, rosses, mingling, weaving, gushes, rushes, whispering, slumbering, weeping часто происходит редукция последнего слога, гласная как бы глотается. В словах highland и island — кажется тоже. Артикли the тоже проглатываются, но не всегда.
В своем переводе такой приём удалось воспроизвести только один раз.
Full of berries and of reddest stolen cherries — полный вишен [шн], ярко-сладких грешных вишен [шн].
В строках куплета обычно первый слог безударный слог. В припеве первый слог — ударный. Такая разница позволяет добиться интонационной разницы. Строчка “For the world’s more full of weeping than you can understand” ненормально длинная и поэтому внимание слушателя-читателя заостряется на ней.
Строчка первого куплета “Full of berries” ненормальная короткая, всего два слога, и первый слог ударный, и за счёт этого тоже выделяется.

Звукопись Йейтс здесь пользует cравнительно мало (ну, меньше чем в “Неукротимом племени”) обычно на w (а также v и f).

И, ох, это комариное жужжание волн на краях строк:

And whispering in their ears
Give them unquiet dreams;
Leaning softly out
From ferns that drop their tears
Over the young streams.

Вся топонимика — реального, ирландского регионального значения. Sleuth Wood, Rosses, Glen-Car. Используя её Йейтс добивается переплетения окружающего его мира и волшебного. Ирландское ощущение мистики — это “где-то рядом, но не здесь, там за холмом”.
Поэтому в моем переводе уже российская специфика. Клипот вторгается под Неву, вот это вот всё. А перевожу я привычным для русской поэзии ямбом, но с мужскими рифмами как в оригинале, число слогов и место ударений более-менее тоже совпадает с оригиналом — за оговоркой что я редуцирую слоги оригинала всегда когда это уместно, в случае сомнения лучше редуцировать чем не редуцировать, иначе во многих строках Йейтса будет по четыре ударения. Есть мысль перевести всё это в долбанутый дольник и добавить больше петербургских болот, перед написанием этой заметки за пару вечеров это не удалось.

Где каменистый холм
спускается к Неве —
там грот у стылых волн.
Где сонных крыс в траве
накрыл густой туман —
там упрятан ведьмин чан,
полный вишен,
ярко-сладких грешных вишен.

Милый мальчик, прочь иди
к фейной вейной заводи —
с вейлой под руку гулять.
Помни: в мире больше горя чем ты мог узнать.

А дальше дальних брод
ласкает плёс луна —
среди лилейных вод
ночь напролёт без сна —
неблагой фокстрот
скрещеньем рук и нот.
Пока луна нежна —
проворный шаг.
Для нас цветёт эфир —
а человечий мир
уснул, едва дыша.

Милый мальчик, прочь иди
к золотистой заводи —
с феей по воде гулять.
Знай, что в мире больше горя чем ты мог понять.

Где гул блуждающе
с гор льётся злой водой
в затон у камышей
с затопленной звездой —
поём для сиринов
среди камней и роз —
про райские сады,
с пунцовых плаунов
смахнув потоки слёз
в зримые пруды.

Милый мальчик, прочь иди
к тиховейной заводи —
с ведьмой под руку гулять.
Помни: в мире больше горя чем ты мог узнать.

И с нами прочь идёт
малыш ненастным днём,
забыв, что дома кот
мяучит в окоём,
победно бьёт салют,
а в парке голуби
напуганно клюют
крупу и отруби.

Глупый мальчик, вниз иди
с фейной, вейной заводи —
с феей под волной играть.
Знай, что в мире больше горя чем ты мог понять.

Тут можно заметить, что слово faery я перевожу трояко — фея, ведьмы, вейлы. А что делать. Разве что добавить также и “с эльфами в лесу играть”. Faery — это волшебные существа разных свойств, и я как раз пытаюсь на это многообразие намекнуть, а слово “фея” в российской культуре лишь среди прошаренных людей ассоциируется непосредственно с faery, обычно ассоциации просто с доброй феей и даже без топора
*ворчит* вот видите, как мы все мы мало знаем о тех, кого надо звать в крёстные.

Образный ряд стихотворения сложен, и некоторые просто не влезает в русскую ритмику. К примеру, слово ferns один слог, а “папоротники” — пять. Пришлось ставить “плауны”, хотя хотелось написать ещё и про цветок папоротника.
В оригинальном стихотворении Йейтс тонко подметил изящные феномены природы и поставил их рядом с магией. В подстрочнике первый куплет звучит так “Где скалистые берега, поросшие слейтвудским лесом, спускаются к озеру, там лежит зелёный остров, где взмахи крыльев цапли пробуждают водных полевок (а при большом желании — ондатр), там укрыли наши фейские кувшины, полные ягод и краснейшей украденной вишни”

Дальше больше долбанутости:

Where the wandering water gushes
From the hills above Glen-Car,
In pools among the rushes
That scarce could bathe a star

В каком смысле — едва ли (scarce) могут искупать звезду? Речь просто о том, что ручьи такие маленькие что не могут искупать маленькое отражение маленькой звезды на небосводе? Или речь не об отражении, и надо обратить внимание что если там купали бы звезду — то вода настолько холодная что такое возможно, хотя и маловероятно. Есть ещё много интерпретаций… Это выносит мозг даже англичанам. В конце концов, bathe — это ещё и про ритуальное омовение водой (в том числе, при крещении). Имхо, лучшее что можно сделать — написать “с затопленной звездой”.
Форель — популярный британский сказочный образ, и как жаль что мне не удалось эту строфу отконвертировать в духе “рассказа короля ондатра о рыбной ловле в пятницу”. Честно, очень хочется, и конечно чтобы ещё и цветок папоротника. А ритмических слотов в стихотворении мало. Поэтому вместо форели у меня сирины, это как совы только со вполне человеческими ушками (смех).

При переводе последней строфы мычанье телят на теплых холмах отрезано к чёрту. Потому что зачем хипстеру из двадцать первого века это телят мычанье, зато вот по парку рядом гуляют голуби и кушают что им бросают. Очень обидно за “Or the kettle on the hob sing peace into his breast”, но тут столько односложных слов, в русских строчках места мало под турку с кофе или под глиняный чайничек с пуэром

Кстати, в ДРУГИХ стихотворениях Уильяма Йейтса часто повторяется мотив похищения, бегства из этого мира, соединённый с мотивом танца.

Тебя похитят faery, а для чего?

We who are old, old and gay,
O so old!
Thousands of years, thousands of years,
If all were told:

Give to these children, new from the world,
Silence and love;
And the long dew-dropping hours of the night,
And the stars above:

Give to these children, new from the world,
Rest far from men.
Is anything better, anything better?
Tell us it then:

Us who are old, old and gay,
O so old!
Thousands of years, thousands of years,
If all were told.

А почему ты захочешь такого ?

My brother Mourteen is worn out
In skelping his big brawling lout,
And I am running to Paradise;
A poor life, do what he can,
And though he keep a dog and a gun,
A serving-maid and a serving-man:
And there the king is but as the beggar.