VII

VII

Вечером, пробудившись от сна про несданную вовремя сердитому библиотечному джину методичку по герменевтике на втором курсе, пробудившись чтобы сделать кофе и вновь, как завтра и вчера, рухнуть под одеяло, я дойдя до конторки напротив кровати, услышал доносящиеся издали голоса.

– Между прочим, пока вы отсутствовали, прекрасный сэр, – промурлыкал Вольфи, – блаженный Оз провалил возложенные на него обязательства. Он обязывался следить за здоровьем Фридриха фон Парцифаля, но не следил, даже каялся об этом на исповеди. Посещал только остальных преподавателей.
Ян ответил сердито:
– Фридрих не допускал к себе не только Оза, и никого. Даже смешивал лекарства сам, а не лекаря за него, за что и поплатился. Старость, как и алкоголизм, упрощают цепочки утверждений, позволяя опускать “но” и “если”.
– Замечание справедливое. Но от этого, прекрасный сэр, вы не избавитесь от нерешаемых проблем, а количество проблем, которыми можно отяготить задачу, – это слово он театрально пропел, – прежде чем та станет невыполнимой, ограничено, – и в следующем сказуемом долгая а, – Вы ведь знаете об этом, не так ли? Мне непонятно, зачем вообще вам было пускаться в путешествие к дальней Фуле, если Парцифаль вам так доверял и во всём, вообще во всём, полагался на вас.
Молчание на минуту или две.
– А ну да. Ты был его правой рукой, а теперь у тебя у самого есть правая рука.
Предполагаю, что Ян улыбался. Я бы улыбался на его месте.
Впрочем, Вольфганг обладал даром подбирать слова для морального поглаживания собеседника, а последнее “если” очевидно легко можно было бы выразить одним словом – “десница”, поэтому Ян возможно всё-таки не улыбался, помахивая этой самой десницей.
– Мне хотелось посмотреть мир, – уже бодро и даже вальяжно ответствовал он, – и найти святой Грааль, раз Оз не смог синтезировать его, по подсказкам Хэлес Тристентьевой, в кратере…
– В кратере? – в голосе Вольфи прозвучало ярковыраженное офигеванье.
– Ну, знаешь… – зло процитировал Севастьян непонятное, с азартным высокомерием, – …омоет жаркой кровию Тельца, и умастит редчайшими маслами, в ковчежец поместит слюну скопца, творя над ней покров из заклинаний. толчёный оникс, известь и сурьму смешает и зальёт кипящей ртутью.
Я вспомнил, как Хэлес на уроке, прокуренном благовониями настолько что не было видно ни её отраженья в зеркале, ни даже её лица напротив нас, объясняла весьма учтиво:
Кратер – это, прежде всего, тысячу лет назад, глиняная чаша для смешивания вина с водой для мистерий на пиру. Затем спустя века, оборудование для алхимии, и только потом – воронковидное углубление в вершине вулкана, названное так в честь формы, но отнюдь не наоборот”.
– Я не об этом, я лишь удивлён что вы в это верите. От нагревания ртути и рубидия получается только ядовитый воздух. Иногда немного неприлично, довольно смешно и очень приятно, но как применять это для превращения веществ в золото, иначе как для получения авторитета в научных кругах для назначения на должность заведующего королевским монетным двором – не смог придумать даже сам Флоуренс Деланной. Омолодиться, как в ведьмином котле с молоком, как царь Додон – тоже нельзя.
Словно беспокойные тени, ночью когда все тени спят, проплывают силуэты, на земле их назвали бы алконостами, ротондами и травами.
– От поиска философского камня много интересных побочных результатов, как и от поиска Грааля, взять хотя бы определение долгот мест, с часами и почти без погрешности, – провокационно ответил Ян.
– Никогда не понимал, почему Амвросий отождествлял поиски философского камня и святого Грааля на том основании, что они помогут достичь преображения. Ведь понятно, что философский камень – просто карикатура на святое причастие, в то время как святой Грааль – это поиск прообраза причастной чаши.
– Вашему рыцарскому роду просто обидно осознавать, что искания Камня и Грааля – это в одну цену. Поколения ваших прадедов и дедов потратили свои и чужие жизни, отцы поняли что это зря, но своим детям вы хотите говорить что это был не совсем пустяк.
– Позвольте, рыцарь Хильдебрандт был достаточно здравомыслящим, даже с вашей, высокоучёной точки зрения…
– Ха! Я любил сидеть на коленях у этого великовозрастного кретина пока был ребёнком, и Грааль в балладах о нём – это просто художественный образ, уже имевшийся в поэтической культуре и потому использованный менестрелями для сложения культа вокруг сего бедного рыцаря вместо пошлого “золота воли”, на котором лежит “тыщеглавый убийца-дракон”. Пэр Хильдебрандт, действительно на редкость здравомыслящий тип для сэра, искал секреты исчезнувшей цивилизации, а к середине жизни разочаровался в страдательных поисках и старательно сгинул без следа.
Севастьян поклонился.
– Когда преподавал в лицее, то заметил, что описания волшебных дворцов в сказках похожи на современные фантазии простака Жана, ну, королевского архитектора, – Севастьян проглотил смешинку словно лимон, – со слугами-скульптурами, которые теперь вбиты в стену, вот я и пошёл на сделку с леди Блаженство ради доступа к совершенству, моё вечное почтение покойной Белой фее, – он выкатил из рукава на ладонь хрустальный шар с инеем, – и в детстве у меня была вот такая игрушка, – сказал он, а заморозь просвечивала сквозь атласную перчатку переливающимся светом, и небрежно бросил.
Сэр Вольфганг только присвистнул.
Шар отскочил от пола, подпрыгнул вверх, кружась, заметая всё снегом похожим на пепел. Сквозь серую муть мерцали звёзды, а потом всё повернулось, точно земная твердь вокруг своей оси, закружилась голова, и мы оказались сперва над башнями замка, золотыми жар-птицами, снегом и затем над звёздами (всё это было только игра проекций света сквозь узорчатые решётки на шаре), и услышал еще более прекрасную челесту в скерцо. Затем нежный стук ксилофона и тамтамов переходящий в варган, дребезжание и поломка словно бы часового механизма и всё прекратилось…

Снова полминуты молчания, затем приближающиеся и непонятно почему затихшие голоса, потом усталость и я заснул за бюро, за которым хотел приготовить кофе, знак фермата над паузой и форте-фортиссимо словно символ боли, и во сне, показавшимся мне дурной вечностью, уже совсем беззубая старая дева, посреди чучел птиц без умолку безумно твердила что ничего не выходит… Твердила и твердила, на мотив “шёл я лесом, вижу мост…”
– Вы здорово рисковали, он мог бы плюнуть на всё и просто проткнуть вас шпагой сквозь портьеру, за которой прятались.
– Ну, ведь не проткнул же, – равнодушно к опасности и самодовольно сказал королевский дознаватель.
– …а я, по распоряжению вашей же канцелярии, на такие беседы вынужден приходить безоружным, – посетовал Ян, – не дворянин по рождению, дворянство получил за труды, поэтому носить оружие в присутствии титулованного
– Мне кажется, вы просто не хотите умирать, вот и ищете все пути, не можете просто не думать о том что будет после смерти, жить текущим моментом, к чему, сударь, обстоятельства вынуждают любого взрослого человека, даже с фантазией, более богатой чем у вас. В детстве вы слишком сладко мечтали о роскошной жизни знатного дворянчика, не понимая, что статус означает возложенные государем заботы и тревогу за государство и род, которого у вас-с нет. Вот и злитесь на иерархию и миропорядок.
Характер у королевского инквизитора был язвительный и скверный.
Ваши экспедиции – это, конечно, хорошо и любопытно, но для мирного времени. В любом случае, сударь, у Империи нет возможностей для изучения секретов, записанных непонятными буквочками на стене, и даже для исследования грунтов, драгоценностей ты привёз не так уж и много, зато образцов-с… у нас возникает вопрос, сумасбродство или измена? У разоренной войной, будем честны, проигрываемой войной, королевской казны нет ресурсов на продолжение экспедиции. Лицей обеспечивал себя за счёт оказываемых преподавателями консультационных услуг, о которых старались не говорить, и разрабатываемых возле себя месторождений, когда самоцветные жилы начали истощаться, то управленческий талант Амвросия мог бы как-то выправить ситуацию… Его не стало.
Ты, кстати, не сказал мальчишке что искал там не только нефть, и что экспедиция была снабжена по твоему заказу, в том числе искал и по старым картам…
– Он просто глупый мальчик.
– А как насчёт Бёме? “Он любил три вещи на свете-с: предвечернее пенье, белых павлинов и стёртые карты…”
На секунду мне хотелось, чтобы Ян дал ему пощёчину. Тягостное молчание. Инспектор продолжил говорить:
– В общем и целом, я провалил миссию. Моё дыхание он заметил, но решил нужным вчерашнюю угрозу не выполнять. Посланец, сам по происхождению лишь наполовину, – сказано наотмашь и с упрёком, – из заозёрного края, всего лишь поддакивал вами заданной велеречивой беседе…
Севастьян отсмеявшись, добавил:
– Когда отскочил от пола хрустальный шар, вы стали слушать музыку, почтенный господин, а мы вышли из комнаты, и в конце разговора Вольфганг жарко выразил своё, чудесное и неожиданно подлежащее разглашению, намерение – создать тут переговорную базу для заключения гражданского мира, потому что много мятежных полководцев учились тут, а выпускник Лицея всегда и прежде всего выпускник Лицея… – помолчал секунду-другую, перевёл дыханье, собрался с духом и стал говорить следующее:
– Причём переговоры он хочет проводить обязательно вместе с наследным принцем, угрожая иначе разорвать безобидный договор вовсе, – этот деепричастный оборот очень громко и подчеркнуто сказал Ян, – и он просил легонько ущипнуть вас за бок, чтобы сказать что пока наш король не решился отменить сей договор, соседи могут выступить и на нашей стороне. Вот ведь какой озорник – Вольфганг фон Эмайн!
– То есть, вы хотите устроить переговоры через голову короля?
– Да, прошу.
В голове между прочего всплыли стихи “И ему, а не Клавдию, докладывают часовые, если ночью с ними разговаривает не вьюга”.
– Чайльд Гаспар знает, что в его городе, чай-чай-выручай, новая вспышка чумы?
– Я не хотел его травмировать, я и без того провёл с ним слишком много времени, наблюдая за лечением. Кстати, теперь знает – здесь эллиптическая шепчущая галерея, и слова сказанные в одном акустическом фокусе, раздаются, знаете ли, в другом.

TO BE CONTINUED