“Братья Карамазовы”: кто убил отца? А кто написал книгу внутри мира произведения?

“Братья Карамазовы”: кто убил отца? А кто написал книгу внутри мира произведения?

Текст будет дополняться и неоднократно перерабатываться, а конечный итог будет сочетать удлинённую и переработанную теоретическую и художественную часть, подобно “Евангелию от Афрания” Кирилла Еськова. Художественная часть будет о встрече Ивана и Алёши спустя столько лет, а сам Иван будет вести себя немножечко будто изящный бакалавр Данковский из игры “Мор.Утопия”.

Итак, Лору Палмер убил её отец мудаковатого отца семейства Карамазовых, Фёдора Павловича Карамазова убил не гриффиндорец непутевый офицер-алкоголик Сириус Блэк Дмитрий, не лакей Смердяков, который в моральном отношении то ещё дерьмо, но вопреки очень низкому социальному старту упрямо учит французские вокабуляры, первоклассно готовит (“Кофе знатный, Смердяковский. На кофе, да на кулебяки Смердяков у меня артист, да на уху еще, правда”) и увлечённо обсуждает с генеральской горничной Марьей Кондратьевой наполеонику — отца убил Алёша Карамазов.


Книга “Братья Карамазовы” написана от первого лица, но столь ювелирно что об этом читатель часто забывает, а ремарки внутреннего рассказчика воспринимает как бы промежду прочим. Нюансов и деталей в романе слишком много, а в описаниях, диалогах и декорациях часто больше экшена чем в событиях. Одно впечатление наслаивается на другое, и читатель не задумывается, а кто же рассказчик.

Зато нигде больше в крупной форме Достоевский не утаивает личность рассказчика, мы всегда узнаём кто рассказчик, если текст от первого лица. Но второй том Достоевский написать не успел, у него кровь горлом пошла и эмфизема обострилась. В первом томе внутренний автор влюблял читателей в личность Алёши Карамазова (предисловие! внимание на предисловие перед книгой!), делился своим восхищением Алёшей, и то блистал своим умом перед публикой целенаправленно, то просто не мог удержаться и не вставить свою ремарку. Это была увертюра перед концертом.

Внутренний автор
(1) внимательно следит за Алёшей на протяжении тринадцати лет, от событий романа до дня когда роман написан
(2) уроженец Скотопригоньевска.
(3) лукав, не до конца честен с читателем

В одной газете даже сказано было, что он от страху после преступления брата посхимился и затворился; в другой это опровергали и писали, напротив, что он вместе со старцем своим Зосимой взломали монастырский ящик и “утекли из монастыря”. Теперешнее же известие в газете Слухи озаглавлено было: “Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш городок, я долго скрывал его имя), к процессу Карамазова”. Оно было коротенькое, и о г-же Хохлаковой прямо ничего не упоминалось, да и вообще все имена были скрыты. Извещалось лишь, что преступник, которого с таким треском собираются теперь судить, отставной армейский капитан, нахального пошиба, лентяй и крепостник, то и дело занимался амурами и особенно влиял на некоторых “скучающих в одиночестве дам”.

(4) отнюдь не всеведущ, многое из дел давно минувших дней он вынужден реконструировать, иногда это даже напоминает текстологические обсуждения диалогов Платона или ренановскую “Жизнь Иисуса” :

Записал Алексей Федорович Карамазов некоторое время спустя по смерти старца на память. Но была ли это вполне тогдашняя беседа или он присовокупил к ней в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих.

(5) очень интеллигентен. Кроме того, что он профанно занимается текстологией, он настолько любит художественную литературу что описывая поведение Мити в роковую ночь, в главе “Золотые прииски” пространно комментирует замечание Пушкина “Отелло не ревнив, он доверчив” и в продолжение этого рассуждает о сущности ревности вообще, и только к концу очень длинного абзаца предаётся анализу чувств Митеньки к Грушеньке.  Разумеется, знает французский язык. А в двенадцатой книге, он постоянно вставляет умные и остроумные замечания к ходу судебного процесса.

(6) испытывает по поводу Алёши противоречивые чувства, хотя и восхищён им, и любит его.

Ну, что за фрукт!
Как говорил Шерлок Холмс в исполнении Василия Ливанова, “Таких людей, как я, вообще очень мало, Ватсон. Может быть даже я такой один”. Иными словами, я полагаю, что внутренним автором рассматриваемой нами книги является Иван Карамазов. Конечно, человек, подходящий под характеристики, мог бы вырасти из Коли Красоткина (важно, что рабочее название ненаписанной, второй, части было “Дети”). Но в романе есть много таких сцен, которые рассказчик должен был наблюдать либо сам либо ему их всё-таки пересказывали участники, а это означает доверие. Яркий пример :

И быстро захлопнула дверь. Щелкнула щеколда. Алеша положил письмо в карман и пошел прямо на лестницу, не заходя к госпоже Хохлаковой, даже забыв о ней. А Лиза, только что удалился Алеша, тотчас же отвернула щеколду, приотворила капельку дверь, вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. Секунд через десять, высвободив руку, она тихо, медленно прошла на свое кресло, села, вся выпрямившись, и стала пристально смотреть на свой почерневший пальчик и на выдавившуюся из-под ногтя кровь. Губы ее дрожали, и она быстро, быстро шептала про себя:— Подлая, подлая, подлая, подлая!

Возможно ли это рассказать постороннему мимокродилу, а не тому кто важен для тебя? Возможно, но вряд ли. Во всех описанных сценах романа наш трикстер простите, скажу по-русски, Иван-дурак либо участвовал сам, либо мог сунуть свой нос так чтобы его не оторвали. Характерно, что в романе есть сцена похорон старца Зосимы и сцена похорон Ильюшенки, но нет похорон Фёдора Павловича. Иван Карамазов отсутствовал во время убийства и похорон отца в Скотопригоньевске. Почему не написал с чужих слов? Не знаю. Пожалуй, его интересовала реакция главного героя романа и подробности, а в этом довериться чужому впечатлению Иван не мог. Большую часть суда Иван тоже отсутствовал, и это действительно слабое место моей теории, но после “внезапной катастрофы” последующий ход суда в основном (причём этому внутренний автор книги ещё и подбирает мнимое обоснование) изображается через цитирование и пересказ речей прокурора и защитника (в xix веке они часто печатались в газетах), бытовые подробности есть, но их меньше, а те, что есть, какие они? Например,

Начал Ипполит Кириллович свою обвинительную речь, весь сотрясаясь нервною дрожью, с холодным, болезненным потом на лбу и висках, чувствуя озноб и жар во всем теле попеременно. Он сам так потом рассказывал. Он считал эту речь за свой chef d’oeuvre, за chef d’oeuvre всей своей жизни, за лебединую песнь свою. Правда, девять месяцев спустя он и помер от злой чахотки, так что действительно, как оказалось, имел бы право сравнить себя с лебедем, поющим свою последнюю песнь, если бы предчувствовал свой конец заранее. В эту речь он вложил все свое сердце и все сколько было у него ума и неожиданно доказал, что в нем таились и гражданское чувство, и «проклятые» вопросы, по крайней мере поскольку наш бедный Ипполит Кириллович мог их вместить в себе. Главное, тем взяло его слово, что было искренно: он искренно верил в виновность подсудимого; не на заказ, не по должности только обвинял его и, взывая к «отмщению», действительно сотрясался желанием «спасти общество». Даже дамская наша публика, в конце концов враждебная Ипполиту Кирилловичу, сознавалась, однако, в чрезвычайном вынесенном впечатлении. Начал он надтреснутым, срывающимся голосом, но потом очень скоро голос его окреп и зазвенел на всю залу, и так до конца речи. Но только что кончил ее, то чуть не упал в обморок.

Создаётся эффект присутствия рассказчика в зале за счёт того, что публика и прокурор сами потом говорили.


Алёша на всех производит слишком положительное впечатление, даже на читателя :

“Я думала Мышкин у Достоевского представляет из себя идеал, но Алёша его превзошёл, как мне показалось)) По крайней мере в начале книги (я только начала читать)”

“В ином, камерном масштабе, но у Алеши также все ищут, даже жаждут совета, и его совету, суду доверяют безраздельно. Это значит, что он воспринимается как полномочный репрезентант инстанции высшего духовно-нравственного авторитета – а таковою инстанцией служат в мире романа «старцы», аскетическая традиция”

“Мне иногда кажется, что если бы не было для меня такого героя, как Алеша Карамазов, то я бы не вынесла и половины того, что случается в жизни. Он как Люмос. Благодатен будь гений Достоевского”

“Алексей Карамазов – это религиозный, бескорыстный персонаж, который несёт в себе любовь к миру и человечеству. Он с юности весьма спокоен, мало экспансивен, придерживается принципа «не судить» (точнее сказать, словно родился с этим, нежели придерживается). Именно младший сын Алёша вскоре вызывает у отца сильнейшую отцовскую любовь”

“Полюбила Алёшу за такую светлую, всепрощающую душу – как бы мне хотелось прикоснуться к этой чистейшей душе – и очистить и свою душу, голову и прикоснуться к этой чистоте. и тоже стать свободной внутри себя, спокойной, доброй, светлой, любящей”

И меня тоже восхищает образ Алёши Карамазова, чудесная заготовка под главу террористической организации, обаятельного манипулятора и прелестного джентльмена в духе Тома Риддла, с которым Хепзибе Смит, богатой старушке в рыжем парике, было лестно вести душевные разговоры за английским чаем, пока тот был молод и она жива.

У романа интересный эпиграф

Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода.

Евангелие от Иоанна, гл. XII, ст. 24

Но прежде  — обратите внимание, в начале текста романа об Алёше сказано:

Прежде всего объявляю, что этот юноша, Алеша, был вовсе не фанатик и, по-моему, по крайней мере, даже и не мистик вовсе. Заранее скажу мое полное мнение: был он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его. И поразила-то его эта дорога лишь потому, что на ней он встретил тогда необыкновенное, по его мнению, существо — нашего знаменитого монастырского старца Зосиму, к которому привязался всею горячею первою любовью своего неутолимого сердца.

Обратите внимание, ещё раз. Не мистик, а только был покорён харизмой Зосимы. Когда я читал роман впервые и в старших классах, думал, что рассказчик ничерта не понимает в мистике и в духовности. Перечитывая в двадцать семь, я заметил что сцена визита чёрта к Ивану Карамазову продумана настолько мощно и сильно, что, кажется, Гоголь, Гофман и кот Бегемот Гёте хором завидуют. Вообще, если с Алёшей мистический приход случается только в главе “Кана Галилейская”, на эмоциональной волне от смерти Зосимы, то Иван, судя по придумываемым им анекдотам и поэмам, живёт в соприкосновении с нуминозным постоянно, пусть мистика его и мучает, в том числе и разъедающим скепсисом. И ещё раз. Удариться в религию могут быть самые разные причины, но рассказчик пишет только об одной. Все Карамазовы очень харизматичны, это семейственное. Алёша ценит харизму, и в себе, и в Зосиме. Причём относительно последнего — не то невроз, не то психологический каприз.

Знал Алеша, что так именно и чувствует и даже рассуждает народ, он понимал это, но то, что старец именно и есть этот самый святой, этот хранитель Божьей правды в глазах народа, – в этом он не сомневался нисколько и сам вместе с этими плачущими мужиками и больными их бабами, протягивающими старцу детей своих. Убеждение же в том, что старец, почивши, доставит необычайную славу монастырю, царило в душе Алеши, может быть, даже сильнее, чем у кого бы то ни было в монастыре. И вообще все это последнее время какой-то глубокий, пламенный внутренний восторг все сильнее и сильнее разгорался в его сердце. 

После того, как Алёша выходит из монастыря, он одевается столь изумительно, что госпожа Хохлакова-старшая скажет ему:

После смерти старца Зосимы – упокой Господи его душу! (Она перекрестилась.), – после него я смотрю на вас как на схимника, хотя вы и премило носите ваш новый костюм. Где это вы достали здесь такого портного? Но нет, нет, это не главное, это потом.

В другой сцене, когда он знакомится с Колей:

Здесь кстати заметим, что Алеша очень изменился с тех пор, как мы его оставили: он сбросил подрясник и носил теперь прекрасно сшитый сюртук, мягкую круглую шляпу и коротко обстриженные волосы. Всё это очень его скрасило, и смотрел он совсем красавчиком. Миловидное лицо его имело всегда веселый вид, но веселость эта была какая-то тихая и спокойная.

Беда не только в том, что Алёша одевается как денди лондонский. Объясняя это Нелл Уайт-Смит, я даже поссорился с ней ненадолго, беда в том, что Алёша следит за красой ногтей роскошно одевается сразу после монастыря, а будь у него желание жить в чём-то подобно монастырской жизни, то ему следовало одеваться попроще, если и не как бедняк , что как раз было бы странно после получения богатого наследства, то точно не слишком броско. Дело ещё и в том, что Алёша умеет производить хорошее впечатление в ещё совершенно желтором возрасте (а духовным людям как раз и свойственна заторможенность в развитии социального интеллекта, хотя бы и только в понимании мiра Достоевским, князь Мышкин,  у него не только неотмирен словно студент Ансельм из “Der goldne Topf: Ein Märchen aus der neuen Zeit” Эрнста Гофмана, но и часто инфантилен), привыкает к этому и этим пользуется… Беда в совокупности поведенческих признаков. Моё негативное суждение о каждом из них по отдельности можно опротестовать. А в совокупности это вот всё давит с тяжестью жерновов.

С либидо у Алексея всё сложно. Или просто, но оно у него ненормально. Его слова брату Мите “Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. Я так смотрю на это дело, но это всё одно и то же, совершенно однородное. Кто ступил на нижнюю ступеньку, тот всё равно непременно вступит и на верхнюю” можно было бы счесть за чрезмерную впечатлительность чужими словами и неспособность мечтательного фанатика смириться с взрослением, потому что ещё ранее говорится :

Была в нем одна лишь черта, которая во всех классах гимназии, начиная с низшего и даже до высших, возбуждала в его товарищах постоянное желание подтрунить над ним, но не из злобной насмешки, а потому, что это было им весело. Черта эта в нем была дикая, исступленная стыдливость и целомудренность. Он не мог слышать известных слов и известных разговоров про женщин. Эти «известные» слова и разговоры, к несчастию, неискоренимы в школах. Чистые в душе и сердце мальчики, почти еще дети, очень часто любят говорить в классах между собою и даже вслух про такие вещи, картины и образы, о которых не всегда заговорят даже и солдаты, мало того, солдаты-то многого не знают и не понимают из того, что уже знакомо в этом роде столь юным еще детям нашего интеллигентного и высшего общества. Нравственного разврата тут, пожалуй, еще нет, цинизма тоже нет настоящего, развратного, внутреннего, но есть наружный, и он-то считается у них нередко чем-то даже деликатным, тонким, молодецким и достойным подражания. Видя, что «Алешка Карамазов», когда заговорят «про это», быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от ушей его, кричали ему в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался, и всё это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду. Под конец, однако, оставили его в покое и уже не дразнили «девчонкой», мало того, глядели на него в этом смысле с сожалением.

Но ведь не только харизматичность — семейная черта Карамазовых, но и повышенная сексуальность, как составляющая “земляной карамазовской силы”.

Наговаривает ли Ракитин, или нет?

Ах ты, девственник! Ты, Алешка, тихоня, ты святой, я согласен, но ты тихоня, и черт знает о чем ты уж не думал, черт знает что тебе уж известно! Девственник, а уж такую глубину прошел, — я тебя давно наблюдаю. Ты сам Карамазов, ты Карамазов вполне — стало быть, значит же что-нибудь порода и подбор. По отцу сладострастник, по матери юродивый. Чего дрожишь? Аль правду говорю? Знаешь что: Грушенька просила меня: «Приведи ты его (тебя то есть), я с него ряску, стащу». Да ведь как просила-то: приведи да приведи! Подумал только: чем ты это ей так любопытен? Знаешь, необычайная и она женщина тоже!

Осмысленно предположить, что Алёша и в школе чувствует пробуждающееся либидо, а хочется не чувствовать, так как отец абьюзил и, быть может, насиловал его мать. Фамилия “Карамазовы” означает буквально “чёрномазовы”, то есть мазанные не миром, а чёрным. “Кара”  — тюрско-татарское слово.

В частном разговоре братьев Алёша выдаёт мгновенную и однозначную реакцию “Расстрелять” в ответ на провоцирующий рассказ Ивана о богатом генерале, затравившем ребёнка собаками, а как поступил отец с общей мамой Алёши и Ивана немногим лучше чем такое. Если держать во внимании сие, становится понятно почему Иван рассказал роскошную не то придуманную, не то вправду вычитанную не то в “Архиве”, не то в “Старине” историю: хотел выявить (“испытать”) истинное отношение Алёши к отцу.

Оказывается, воздействие его праведного брата на отца (“Алеша «пронзил его сердце» тем, что “жил, всё видел и ничего не осудил”. Мало того, принес с собою небывалую вещь: совершенное отсутствие презрения к нему, старику, напротив — всегдашнюю ласковость и совершенно натуральную прямодушную привязанность к нему, столь мало ее заслужившему”), это стальные, удивительные для подростка, нервы и самообладание, а алёшина набожность, тогда искренняя, прежде всего способ, которым изливается его природное обаяние на отца.

Причём его малообидчивость скорее от характера, чем от христианского всепрощения, потому что про его школьные годы чудесные сказано :

Между сверстниками он никогда не хотел выставляться. Может, по этому самому он никогда и никого не боялся, а между тем мальчики тотчас поняли, что он вовсе не гордится своим бесстрашием, а смотрит как будто и не понимает, что он смел и бесстрашен. Обиды никогда не помнил. Случалось, что через час после обиды он отвечал обидчику или сам с ним заговаривал с таким доверчивым и ясным видом, как будто ничего и не было между ними вовсе.

Плут Фёдор Павлович считает что Алёша его не осудил. А зря. А вот Иван лесом не торгует, а умный. Когда Алёша начал хоть как-то сам интересоваться религией, рассказчик не пишет, возможно потому что о школьных годах чудесных Алёши и неизвестно ему ничего кроме того сам пожелал рассказать. Но Алёша редко когда принимает близко к сердцу окружающий мир.

Студент Раскольников сомневался, можно ли убить старуху-процентщицу чтобы не платить долги и обнести квартиру. Фёдор Карамазов словно следующий портрет в галерее тех людей, которых кажется не грех убить.

Одна из причин, почему Родион Раскольников признался в убийстве старухи-процентщицы, это цепочка странных последствий (нельзя просто так взять и убить человека, без кругов на воде) — пришлось убить и её сестру, которая внезапно, внезапно для Раскольникова, невовремя вернулась, слабоумную кроткую Лизавету, тридцати пяти лет, поминутно беременную, а она дружила с Соней Мармеладовой, в которую бедный студент и влюбился, едва только познакомился. По всей видимости, Алёша, глядя в Наполеоны, всё-таки не ожидал обвинительного приговора для Мити.

Между прочих, на суд Дмитрий

…явился ужасным франтом, в новом с иголочки сюртуке. Я узнал потом, что он нарочно заказал к этому дню себе сюртук в Москве, прежнему портному, у которого сохранилась его мерка. Был он в новешеньких черных лайковых перчатках и в щегольском белье. Он прошел своими длинными аршинными шагами, прямо до неподвижности смотря пред собою, и сел на свое место с самым бестрепетным видом.

То ли Дмитрий посоветовал Алёше портного, то ли Алёша оплатил костюм Дмитрию. То или то, или то и то. То ли Алёша хотел приободрить Дмитрия, то ли подставить, то ли просто в одной из бесед не нашёл что возразить, то ли я устал придумывать что.

Что говорит Алёша сватаясь к Лизе, которая словно со страниц “Дома, в котором” :

— Нисколько. Я как прочел, то тотчас и подумал, что этак все и будет, потому что я, как только умрет старец Зосима, сейчас должен буду выйти из монастыря. Затем я буду продолжать курс и сдам экзамен, а как придет законный срок, мы и женимся. Я вас буду любить. Хоть мне и некогда было еще думать, но я подумал, что лучше вас жены не найду, а мне старец велит жениться…

— Я вас сам буду в кресле возить, но я уверен, что вы к тому сроку выздоровеете.

— Да ведь я урод, меня на креслах возят! — засмеялась Лиза с зардевшимся на щеках румянцем.

Алёша фактически сказал, что Lise для него — выгодная партия. Чем плохо? Есть мать-вдова, у которой три поместья, и которая очень любит свою дочь. Но эта Татьяна Лиза калека, ноги не ходят, в такую трудно влюбиться, такую трудно хотеть. Зато расчётливо и пугая, в начале, её мать “и во-первых, я вас теперь совсем не приму ни разу, а во-вторых, я уеду и ее увезу, знайте это”.

В финале главы “Кана Галилейская” он ложится на землю и, обнимая, целует её :

…с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его — и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. «Кто-то посетил мою душу в тот час», — говорил он потом с твердою верой в слова свои…

Через три дня он вышел из монастыря, что согласовалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему «пребывать в миру».

Молю тебя, о внутренний автор книги, скажи твёрдо, а какая-то идея — это какая?
Молю тебя, Алёша, скажи, почему ты говоришь, что твою душу кто-то посетил, кто-то, просто кто-то, без уточнения, что он был Богом или от Бога?

Сцена выглядит достаточно благочестивой, но ведь Алёша целует именно землю, и в мой ум приходят слова Паисия о нутряной земляной силе карамазовской, и хочется, не знаю насколько обосновано, проассоциировать по звучанию “черномазовы”— “чернозёмовы” и сравнить с шабнак-адыром, которая неизвестно как выросла из степи “Мор.Утопии”.

И тут время вспомнить эпиграф.

Князь Мышкин, почти идеальный человек в трактовке Достоевского, твёрдым бойцом как раз не является. Зато в толстом широком плаще с капюшоном по Петербургу ходит издрогший. Он не воспринимает стервозности Настасьи Филипповны, только несчастность. Зато такой неуклюжий и разбивает китайскую вазу под всеобщее сочувствие, а ранее когда Аглая спрашивает его “Неужели и зарядить пистолет не умеете?” — князь простодушно отвечает “Не умею. То есть, я понимаю, как это сделать, но я никогда сам не заряжал” и выслушивает женский совет в мужском деле “Слушайте же и заучите: во-первых, купите хорошего пистолетного пороху, не мокрого (говорят, надо не мокрого, а очень сухого), какого-то мелкого, вы уже такого спросите, а не такого, которым из пушек палят…”, а потом князь в растерянности “Он чувствовал отчасти, что ему бы надо было про что-то узнать, про что-то спросить, – во всяком случае, про что-то посерьезнее того, как пистолет заряжают. Но всё это вылетело у него из ума, кроме одного того, что пред ним сидит она, а он на нее глядит, а о чем бы она ни заговорила, ему в эту минуту было бы почти всё равно”, продолжающейся и в разговоре с её отцом. Князь несёт что-то благое в мир, блистая то каллиграфией, то искусством красиво сплетать реплики, то евангельской харизмой, и не понимает социального контекста, а контекст в растерянности перед ним, и они смущаются друг другом, и князь не знает что делает с откликом на свой месседж (“Я, как тебя нет предо мною, то тотчас же к тебе злобу и чувствую, Лев Николаевич. В эти три месяца, что я тебя не видал, каждую минуту на тебя злобился, ей-богу. Так бы тебя взял и отравил чем-нибудь! Вот как. Теперь ты четверти часа со мной не сидишь, а уж вся злоба моя проходит, и ты мне опять по-прежнему люб” Парфен Рогожин), и не понимает как жить в контексте, и тем не менее хочет сделать красиво. Его болезнь, из-за которой он и стал так много думать о том, сколько слёз и несправедливости в этом мире, прекратит ремиссию когда он будет утешать своего несостоявшегося убийцу и реального убийцу их общей возлюбленной. И тогда князь погибнет как пшеничное зерно из евангельской притчи.

Не таков Алёша. Я могу ошибаться, но кажется в романе нет ни одной сцены, в которой он делает что-то жертвуя от себя.

А что если Дмитрия убьют при попытке побега? Побег часто идёт не по плану, очень вероятно что погибнет хотя бы кто-то из конвойных. А почему Алёша так нечеловечески уверен, что его брат не убийца, что с лёгким сердцем подговаривает его на побег?

Алёша ведет себя как карикатура на стереотипное поведение тех католических монахов, которые иезуиты. Иезуиты настолько хороши и обаятельны, что прилагательное “иезуитский” стало в русском языке синонимом “лицемерный”. Кстати, монах доминиканского ордена в частной беседе говорил мне, что во время новициата будущего иезуита забрасывают в незнакомый город и без денег, и, кажется, на месяц. Я тогда не догадался спросить, существовала ли подобная практика в девятнадцатом веке.

Петр Александрович Миусов, человек насчет денег и буржуазной честности весьма щекотливый, раз, впоследствии, приглядевшись к Алексею, произнес о нем следующий афоризм: “Вот, может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив, почтут за удовольствие”.

По замечанию Ракитина, Алёша всегда правду говорит, хотя всегда между двух стульев садится. То есть, когда Алёша говорит что верит в невиновность Дмитрия, у него вполне возможность есть основания, о которых он не говорит. Трудно счесть что это божественное откровение, потому что ещё до смерти Зосимы он обменивался такими репликами с Lise:

– Братья губят себя, – продолжал он, – отец тоже. И других губят вместе с собою. Тут «земляная карамазовская сила», как отец Паисий намедни выразился, – земляная и неистовая, необделанная… Даже носится ли Дух Божий вверху этой силы – и того не знаю. Знаю только, что и сам я Карамазов… Я монах, монах? Монах я, Lise? Вы как-то сказали сию минуту, что я монах?

– Да, сказала.

– А я в Бога-то вот, может быть, и не верую.

– Вы не веруете, что с вами? – тихо и осторожно проговорила Lise. Но Алеша не ответил на это. Было тут, в этих слишком внезапных словах его нечто слишком таинственное и слишком субъективное, может быть и ему самому неясное, но уже несомненно его мучившее.

– И вот теперь, кроме всего, мой друг уходит, первый в мире человек, землю покидает. Если бы вы знали, если бы вы знали, Lise, как я связан, как я спаян душевно с этим человеком! И вот я останусь один… Я к вам приду, Lise… Впредь будем вместе…

Если вы подумаете, зачем Алёша сентиментальничал к последней главе с мальчишками, не будет ли это хотя бы похоже на сбор террористической ячейки?

***

Выше я уже сравнивал и уже излише дерзко Скотопригоньевск и город на горхоне.

Пространство Скотоприоньевска, если вполне мистичное. Само слово Скотопригоньевск

А само название города «Скотопригоньевск» пораждает мысли о том, как находчиво словно скотов (или сформулирую, как ангцев) Достоевский пригнал в свой финальный роман «Братья Карамазовы» типажи из всего своего прошлого творчества и реальной жизни. Словно Господь Бог из анекдота про корабль «Да я вас, козлов, три года собирал!»

То, что происходит в романе между рассказчиком и Алёшей — это чувство Tension.

(в реальности, фамилия “Герцен” была только у Александра Ивановича, и обстоятельства появления фамилии пикантны, а “штубе” по-немецки — комнатка)

кроме ассоциации с нутряной земляной силой, скажу, что “черномазовы” созвучны, уж не знаю думал ли об этом федька-каторжный, с “черноземовы”.

объединить с проблемой реконструкции

О том, какое впечатление Алёша произвел на Зосиму, мы знаем в основном со слов Алёши. Причём знакомы они были непродолжительно, и конечно местный Франциск Дамблдор Сократ мог бы сказать такое мальчику-который-ударился-на-монастырскую-дорогу, но это довольно антипедагогично.

А тебя, Алексей, много раз благословлял я мысленно в жизни моей за лик твой, узнай сие, — проговорил старец с тихою улыбкой. — Мыслю о тебе так: изыдешь из стен сих, а в миру пребудешь как инок. Много будешь иметь противников, но и самые враги, твои будут любить тебя. Много несчастий принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь и жизнь благословишь, и других благословить заставишь, — что важнее всего. Ну вот ты каков.

Это ещё не полная цитата, сей комплимент легко ударит в голову как хорошее вино. А в духе святоотеческой традиции говорить ученикам совсем иное. Конечно, исповедник может вести себя с пасомым по-разному, но зачем это тащить в публичное пространство?

Самый лучший психологический детектив, полный чувства tension — в нашей дореволюционной литературе: я напишу роман так, чтобы брат мой понял, что я думаю о нём. За десять лет до того как родилась леди Агата.

Думаю, Том Риддл был столь же учтив и обаятелен когда мило пил чай с Хэпзибой Смит, как и Алёша Карамазов в лучших моментах. Мне даже кажется, что второе дно “Братьев” поняла Айрис Мёрдок и похоже написала “Чёрный Принц” (и честно говоря, Фрэнсис Марло так странно похож на публициста Михаила Ракитина, голова даже кружится)

***

КАРТИНА ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Владимир Набоков учил американских студентов так “Смердяков признался Ивану, среднему брату, что настоящий убийца — он и что орудием преступления послужило чугунное преспапье. Иван делает все возможное, чтобы спасти Дмитрия, однако это важнейшее обстоятельство на суде не упоминается ни разу. Если бы Иван рассказал суду о преспапье, установить истину ничего не стоило бы. Надо было лишь осмотреть его как следует, установить, есть ли там следы крови, и сравнить форму с очертаниями смертельной раны убитого. Но это не сделано, немаловажный промах для детективного романа” но в том-то и дело, что не пресс-папье!

Итак, картина преступления.

Роковым вечером Дмитрий Карамазов вторгается в усадьбу своего батюшки и ранит своего воспитателя и его слугу Григория Кутузова в четвертой главе “В темноте” восьмой книги “Митя”. Дмитрий перелазит через забор, обращает внимание на то, что “выходная дверь из дома в сад в левой стороне фасада была заперта”, не в силах понять находится ли в гостях у отца Грушенька, Дмитрий стучит “условный знак старика со Смердяковым: два первые раза потише, а потом три раза поскорее”.
Отец раскрывает окно и даже чуть не вылазит из окна, а Дмитрий смотрит на него с ненавистью. “Личное омерзение нарастало нестерпимо. Митя уже не помнил себя и вдруг выхватил медный пестик из кармана” и тут разрыв абзаца, следующий абзац, в котором просыпается слуга Григорий Васильевич Кутузов (интересная фамилия, однако!) и становится на время этого абзаца POV’ом и видит “Шагах в сорока пред ним как бы пробегал в темноте человек, очень быстро двигалась какая-то тень”.

Когда POV снова Дмитрий, то :

Отцеубивец! — прокричал старик на всю окрестность, но только это и успел прокричать; он вдруг упал как пораженный громом. Митя соскочил опять в сад и нагнулся над поверженным. В руках Мити был медный пестик, и он машинально отбросил его в траву. Пестик упал в двух шагах от Григория, но не в траву, а на тропинку, на самое видное место.

Дальше Митя беспокоится и пытается проверить, жив ли Григорий, а потом уже бежит из усадьбы.

Читателю главы неясно не только, убил ли Дмитрий своего отца (вокруг этого всё и вертится!), но и входил ли и открывал ли Дмитрий дверь из сада в отчий дом, и не закрыл ли он эту дверь, а ведь кроме двери есть ещё открытое окно. Орудием преступления является медный пестик, и в этой главе про пестик написано — “в двух шагах от Григория”.

В X главе “Речь защитника. Палка о двух концах” двенадцатой XII книги “Судебная ошибка” (!) [название книги намекает что Достоевский или хотя бы внутренний автор книги считает, что приговор вынесен несправедливо] адвокат сообщает

“И не то что забыл его на дорожке, обронил в рассеянности, в потерянности: нет, мы [адвокат говорит о Мите во множественном числе как о дворянине] именно отбросили наше оружие, потому что нашли его шагах в пятнадцати от того места, где был повержен Григорий”.

Осмотр места преступления происходит во второй главе “Тревога” IX книги “Предварительное следствие”, но расстояние между местом ранения Григория и между пестиком повествователем там не указывается.

Итак, пятнадцать или два шага? Конечно, а что если ночной ветер, конечно, Григорий мог бессознательно оттолкнуть пестик, конечно, осмотр места преступления и в нашем веке иногда происходит безалаберно. Но запомним это расхождение. По ходу действия книги Ивана Карамазова пестик вообще не волнует, его волнует дверь из дома в сад.

В V главе “Третье мытарство” той же книги [Достоевский мало того что ведёт нумерацию глав очень сложно, так ещё и называет пятую главу “третьим мытарством”, и не путается в сложной архитектуре ведь, сразу виден человек стереометрического склада ума, люблю я его, хоть он и смахивает на калининградского философа] прокурор произносит (медленно и раздельно!) Дмитрию Карамазову:

Дверь стояла отпертою, и убийца вашего родителя несомненно вошел в эту дверь и, совершив убийство, этою же дверью и вышел. Это нам совершенно ясно. Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно, что положительно ясно из произведенного акта осмотра, из положения тела и по всему. Сомнений в этом обстоятельстве не может быть никаких.

Кстати, реакция подследственного на эти слова такова:

Митя был страшно поражен.

— Да это же невозможно, господа! — вскричал он совершенно потерявшись, — я… я не входил… я положительно, я с точностью вам говорю, что дверь была заперта всё время, пока я был в саду и когда я убегал из сада. Я только под окном стоял и в окно его видел, и только, только… До последней минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то всё равно знаю, потому что знаки только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы в мире не отворил!

Итак, была ли раскрыта дверь в сад или нет? В ходе следствия позиция Дмитрия такова “Над свидетельством Григория об отворенной двери лишь презрительно смеялся и уверял, что это “чорт отворил”. Но никаких связных объяснений этому факту не мог представить”

Накануне роковой ночи у Смердякова происходит эпилептический припадок, а в роковую ночь ещё раз, об этом доктор Герценштубе отзывается как о чём-то очень необычном, но с Достоевским была такая же хня.

В главе восьмой “Третье свидание со Смердяковым” одиннадцатой книги “Брат Иван Фёдорович” Смердяков, якобы объясняя подоплёку, говорит что сам ПРОСТУЧАЛ ЗНАКИ, вошёл через дверь, потом убил своего биологического отца чугунным пресс-папье и имитировал второй припадок.

Проблема в том, что следы от убийства пресс-папьем и пестиком РАЗНЫЕ, на что обращает внимание Набоков в уже приведенной цитаты из знаменитой хейт-лекции. Кроме того, предполагается, что Фёдор Карамазов, которому угрожал и наносил побои Дмитрий, боялся его нового нападения, и вот сперва стучит Дмитрий (допустим, умудряется даже не попасть на глаза Фёдору) и потом Смердяков — оба раза Фёдор откликается на зов. Да, он ждал Грушеньку, но дважды откликнулся на стук. Дважды!

Я уже говорил об этом, поясню ещё раз. Ещё Смердяков говорит, что хотел требовать от Ивана деньги за убийство отца в благодарность за то, что Иван получил наследство. Поддаться на такой шантаж означает признать свою роль как подстрекателя убийства. Но я бы не стал. Под влиянием угрызений совести за брошенные фразы такое теоретически возможно. Но рассчитывать на такое поведение шантажисту нельзя.
Зато если Смердяков просто издевается и воспроизводит договоренность, заключенную словами через рот, прямыми однозначными недвусмысленными словами через рот, с Алёшей, подставляя на место Алёши — Ивана, сцена более логична.

С дверью ситуация, однако, яснее не становится.

— Стой, — подхватил соображая Иван. — А дверь-то? Если отворил он дверь только тебе, то как же мог видеть ее прежде тебя Григорий отворенною? Потому ведь Григорий видел прежде тебя?

— На счет этой двери и что Григорий Васильевич будто бы видел, что она отперта, то это ему только так почудилось, — искривленно усмехнулся Смердяков. — Ведь это, я вам скажу, не человек-с, а всё равно что упрямый мерин: и не видал, а почудилось ему что видел — вот его уж и не собьете-с. Это уж нам с вами счастье такое выпало, что он это придумал, потому что Дмитрия Федоровича несомненно после того в конец уличат.

Замечательно, что Иван спрашивал самым мирным голосом, даже совсем как будто другим тоном, совсем не злобным, так что если бы кто-нибудь отворил к ним теперь дверь и с порога взглянул на них, то непременно заключил бы, что они сидят и миролюбиво разговаривают о каком-нибудь обыкновенном, хотя и интересном предмете.

Отвлекусь. Характерно, что реплика Ивана, как и во многих других случаях здесь прописывается с тонкой психологической подробностью (самым мирным голосом, если бы кто-нибудь отворил к ним теперь дверь), такая степень детальности сопровождает из всех Карамазовых только действия Ивана. У У других персонажей вы такого не увидите. Час назад мне сказали, что в моем анализе очень не хватает анализа сходства текстологических маркеров внутреннего автора и Ивана, я это обязательно сделаю, не знаю в каком формате.

А дверь могла быть закрыта неплотно и даже открываться туда-сюда из-за ночного ветра.

Во II главе “Больная ножка” одиннадцатой книги “Брат Иван Фёдорович” есть такая гипотеза, высказанная госпожей Хохлаковой-старшей в порядке бреда Алёши:

— Да ведь он же не убил, — немного резко прервал Алеша. Беспокойство и нетерпение одолевали его всё больше и больше.

— Да, она звала, и я пойду сейчас к ней, — встал было решительно Алеша.

— А получил аффект. Как Дмитрий Федорович ударил его по голове, он очнулся и получил аффект, пошел и убил. А что он говорит сам, что не убил, так этого он, может, и не помнит. Только видите ли: лучше, гораздо лучше будет, если Дмитрий Федорович убил. Да это так и было, хоть я и говорю, что Григорий, но это наверно Дмитрий Федорович, и это гораздо, гораздо лучше! Ах, не потому лучше, что сын отца убил, я не хвалю, дети, напротив, должны почитать родителей, а только все-таки лучше, если это он, потому что вам тогда и плакать нечего, так как он убил, себя не помня или, лучше сказать, всё помня, но не зная, как это с ним сделалось. Нет, пусть они его простят; это так гуманно, и чтобы видели благодеяние новых судов, а я-то и не знала, а говорят, это уже давно, и как я вчера узнала, то меня это так поразило, что я тотчас же хотела за вами послать; и потом, коли его простят, то прямо его из суда ко мне обедать, а я созову знакомых, и мы выпьем за новые суды. Я не думаю, чтоб он был опасен, притом я позову очень много гостей, так что его можно всегда вывести, если он что-нибудь, а потом он может где-нибудь в другом городе быть мировым судьей или чем-нибудь, потому что те, которые сами перенесли несчастие, всех лучше судят. А главное, кто ж теперь не в аффекте, вы, я — все в аффекте, и сколько примеров: сидит человек, поет романс, вдруг ему что-нибудь не понравилось, взял пистолет и убил кого попало, а затем ему все прощают. Я это недавно читала, и все доктора подтвердили. Доктора теперь подтверждают, всё подтверждают. Помилуйте, у меня Lise в аффекте, я еще вчера от нее плакала, третьего дня плакала, а сегодня и догадалась, что это у ней просто аффект. Ох, Lise меня так огорчает! Я думаю, она совсем помешалась. Зачем она вас позвала? Она вас позвала, или вы сами к ней пришли?

— Да зачем, зачем?

— Он, он, это Григорий. Дмитрий Федорович как ударил его, так он лежал, а потом встал, видит, дверь отворена, пошел и убил Федора Павловича.

— Как Григорий? — вскричал Алеша.

— Знаю, это убил тот старик Григорий…

Характерна реакция “немного резко прервал Алеша. Беспокойство и нетерпение одолевали его всё больше и больше”. Она хоть и менее подробна описана чем реакция Ивана, но это ж не мешает включить тут собаку-подозреваку. Если не подозревать Смердякова, если не подозревать Ивана — то убил кто-то кто был ещё неподалеку от папы Фёдора.

А, в самом деле, где был Алёша в ночь убийства? Пребывание Алёши в монастыре и ночь убийства с последующим пьяным кутежом Дмитрия описаны так что кажется что они происходили вообще в параллельных реальностях, одно всё такое как бы духовное, а другое такое грязное и земное.

Особенно раздражает переход между последним абзацем седьмой (Через три дня он вышел из монастыря, что согласовалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему «пребывать в миру”) и первым абзацем восьмой книги (“А Дмитрий Федорович, которому Грушенька, улетая в новую жизнь, «велела» передать свой последний привет и заказала помнить навеки часок ее любви, был в эту минуту)”. Кручу, верчу, запутать хочу.

А между тем Фёдор боится нападения Дмитрия, и в Иване, гостящем у него, видит какую-то защиту, но Иван уезжает в Чермашню, Алёша видел как Дмитрий угрожает и бьёт отца, и тем не менее в монастыре, а не гостит у отца. Я не могу поставить это в обязанность Алёши, тем более что он молодой человек, его желание гостить быть в другом месте понятно, его ни о чём таком не просили, очень вспыльчивые поступки ещё не доказательство намерения убийства, и всё такое. Но тем не менее — правильнее было бы охранять отца.

Характерно, что после монастырских глав Алеша появляется вновь в поле зрения рассказчика только в четвертой главе “Жучка” десятой книги “Мальчики” в разговоре с Колей Красоткиным — такая пауза как раз соответствует тому, что Иван Карамазов отсутствовал в Скотопригоньевксе. Не удержусь и процитирую, какой Алёша красавец, я ж пишу об обстоятельствах дела только ради этого.

Алеша появился скоро и спеша подошел к Коле; за несколько шагов еще тот разглядел, что у Алеши было какое-то совсем радостное лицо. “Неужели так рад мне?” с удовольствием подумал Коля. Здесь кстати заметим, что Алеша очень изменился с тех пор, как мы его оставили: он сбросил подрясник и носил теперь прекрасно сшитый сюртук, мягкую круглую шляпу и коротко обстриженные волосы. Все это очень его скрасило, и смотрел он совсем красавчиком. Миловидное лицо его имело всегда веселый вид, но веселость эта была какая-то тихая и спокойная. К удивлению Коли, Алеша вышел к нему в том, в чем сидел в комнате, без пальто, видно, что поспешил. Он прямо протянул Коле руку.

Однако вернёмся назад. Зосима умирает ночью перед общением госпожи Мити и госпожи Хохлаковой-старшей, когда Митя клянчил деньга, а госпожа шлёт его нах на золотые прииски.

А Алеша в день после смерти Зосимы заходит к Грушеньки, та флиртует с ним, его к ней привёл Ракитин, потому что Алёша был в растерянности.

— Старец его помер сегодня, старец Зосима, святой.

— Так умер старец Зосима! — воскликнула Грушенька. — Господи, а я того и не знала! — Она набожно перекрестилась. — Господи, да что же я, а я-то у него на коленках теперь сижу! — вскинулась она вдруг как в испуге, мигом соскочила с колен и пересела на диван. Алеша длинно с удивлением поглядел на нее, и на лице его как будто что засветилось.

После беседы с Грушенькой Алеша вновь идёт в монастырь. Когда Алёша вышел от Грушеньки, сказать точно невозможно, НО

Было уже очень поздно по-монастырскому, когда Алеша пришел в скит; его пропустил привратник особым путем. Пробило уже девять часов — час общего отдыха и покоя после столь тревожного для всех дня. Алеша робко отворил дверь и вступил в келью старца, в которой теперь стоял гроб его.

Причём Дмитрий врывается в усадьбу отца задолго до девяти часов. Потому что в V главе “Внезапное решение” восьмой книги уже сбежавши из сада Митя посещает дом Грушеньки — а та уже успела уехать — и только после этого появляется указание на точное время:

Ровно десять минут спустя Дмитрий Федорович вошел к тому молодому чиновнику, Петру Ильичу Перхотину, которому давеча заложил пистолеты. Было уже половина девятого, и Петр Ильич, напившись дома чаю, только что облекся снова в сюртук, чтоб отправиться в трактир «Столичный город» поиграть на биллиарде. Митя захватил его на выходе. Тот, увидев его и его запачканное кровью лицо, так и вскрикнул

Как-то долго Алёша, действительно долго шёл, где его алиби вообще? А от города до монастыря всего-то километр с небольшим, как сказано в главе “Ещё одна погибшая репутация”. Алёша, где ты был всё это время? Я склоняюсь к мысли о том, что житие Зосимы (шестая книга “Русский инок”) Алёша нафантазировал, но там есть интересный рассказ “Таинственный посетитель”, который тогда вероятно проекция Алёшиных дел, и смотрите-ка что есть в той басне :

Был он в городе нашем на службе уже давно, место занимал видное, человек был уважаемый всеми, богатый, славился благотворительностью, пожертвовал значительный капитал на богадельню и на сиротский дом и много, кроме того, делал благодеяний тайно, без огласки, что всё потом по смерти его и обнаружилось.
<…>
Было им совершено великое и страшное преступление, четырнадцать лет пред тем, над одною богатою госпожой, молодою и прекрасною собой, вдовой помещицей, имевшею в городе нашем для приезда собственный дом. Почувствовав к ней любовь великую, сделал он ей изъяснение в любви и начал склонять ее выйти за него замуж. Но она отдала уже свое сердце другому, одному знатному не малого чина военному, бывшему в то время в походе и которого ожидала она, однако, скоро к себе. Предложение его она отвергла, а его попросила к себе не ходить. Перестав ходить, он, зная расположение ее дома, пробрался к ней ночью из сада чрез крышу, с превеликою дерзостью, рискуя быть обнаруженным. Но, как весьма часто бывает, все с необыкновенною дерзостью совершаемые преступления чаще других и удаются. Чрез слуховое окно войдя на чердак дома, он спустился к ней вниз в жилые комнаты по лесенке с чердака, зная, что дверь, бывшая в конце лесенки, не всегда по небрежности слуг запиралась на замок. Понадеялся на оплошность сию и в сей раз и как раз застал. Пробравшись в жилые покои, он, в темноте, прошел в ее спальню, в которой горела лампада. И, как нарочно, обе горничные ее девушки ушли потихоньку без спросу, по соседству, на именинную пирушку, случившуюся в той же улице. Остальные же слуги и служанки спали в людских и в кухне, в нижнем этаже. При виде спящей разгорелась в нем страсть, а затем схватила его сердце мстительная ревнивая злоба, и, не помня себя, как пьяный, подошел и вонзил ей нож прямо в сердце, так что она и не вскрикнула. Затем с адским и с преступнейшим расчетом устроил так, чтобы подумали на слуг: не побрезгал взять ее кошелек, отворил ключами, которые вынул из-под подушки, ее комод и захватил из него некоторые вещи, именно так, как бы сделал невежа слуга, то есть ценные бумаги оставил, а взял одни деньги, взял несколько золотых вещей покрупнее, а драгоценнейшими в десять раз, но малыми вещами пренебрег. Захватил и еще кое-что себе на память, но о сем после. Совершив сие ужасное дело, вышел прежним путем. Ни на другой день, когда поднялась тревога, и никогда потом во всю жизнь, никому и в голову не пришло заподозрить настоящего злодея! Да и о любви его к ней никто не знал, ибо был и всегда характера молчаливого и несообщительного, и друга, которому поверял бы душу свою, не имел. Считали же его просто знакомым убитой и даже не столь близким, ибо в последние две недели он и не посещал ее. Заподозрили же тотчас крепостного слугу ее Петра, и как раз сошлись все обстоятельства, чтоб утвердить сие подозрение, ибо слуга этот знал, и покойница сама не скрывала, что намерена его в солдаты отдать, в зачет следуемого с ее крестьян рекрута, так как был одинок и дурного сверх того поведения. Слышали, как он в злобе, пьяный, грозился в питейном доме убить ее. За два же дня до ее кончины сбежал и проживал где-то в городе в неизвестных местах. На другой же день после убийства нашли его на дороге, при выезде из города, мертво пьяного, имевшего в кармане своем нож, да еще с запачканною почему-то в крови правою ладонью. Утверждал, что кровь шла из носу, но ему не поверили. Служанки же повинились, что были на пирушке и что входные двери с крыльца оставались незапертыми до их возвращения. Да и множество сверх того являлось подобных сему признаков, по которым неповинного слугу и захватили. Арестовали его и начали суд, но как раз через неделю арестованный заболел в горячке и умер в больнице без памяти. Тем дело и кончилось, предали воле божьей, и все — и судьи, и начальство, и всё общество — остались убеждены, что совершил преступление никто как умерший слуга.

Правда, похоже? Впрочем, крепостной слуга Пётр объединяет в себе как бы и Дмитрия, и Смердякова. А на таинственного посетителя никто не подумал, что он убил. Никто.

А Алёша после получения наследства богат и уже сейчас уважаем 🙂 Как заключение, in my hubble opinion:

Алёша уйдя от Грушеньки каким-то образом проник в усадьбу отца (возможно, даже вошёл по его приглашению), и увидев что Дмитрий не решился убить, успокоил отца словами что защитит и вышел в сад, поднял пестик и нанёс удары отцу. Убить Алёша мог ради наследства или даже из ненависти: можно было смириться с тем, что Фёдор, который издевался и вероятно насиловал его мать, живёт на свете, но как смириться с тем, что святой Зосима умер, а отец живёт? На третьем свидании Смердяков либо просто издевался над Иваном, либо был в сговоре с Алёшей, причём часть разговора мог домыслить Иван.

***

PS

Из дневника славянофила Алексея Суворина: Он [Достоевский] долго говорил на эту тему и говорил одушевленно. Тут же он сказал, что напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы революционером…»

PPS

Записная книжка Достоевского, фабула,13 сент<ября> 74 <г.>

Драма. В Тобольске, лет двадцать назад, вроде истории Иль<ин>ского. Два брата, старый отец, у одного невеста, в которую тайно и завистливо влюблен второй брат. Но она любит старшего. Но старший, молодой прапорщик, кутит и дурит, ссорится с отцом. Отец исчезает. Несколько дней ни слуху ни духу. Братья говорят об наследстве. И вдруг власти: вырывают из подполья тело. Улики на старшего (младший не живет вместе). Старшего отдают под суд и осуждают на каторгу. (NB. Ссорился с отцом, похвалялся наследством покойной матери и прочая дурь. Когда он вошел в комнату и даже невеста от него отстранилась, он, пьяненький, сказал: «Неужели и ты веруешь?» Улики подделаны младшим превосходно). Публика не знает наверно, кто убил.

Сцена в каторге. Его хотят убить.

Начальство. Он не выдает. Каторжные клянутся ему братством. Начальник попрекает, что отца убил.

Брат через 12 лет приезжает его видеть. Сцена, где безмолвно понимают друг друга.

С тех пор еще 7 лет, младший в чинах, в звании, но мучается, ипохондрит, объявляет жене, что он убил. «Зачем ты сказал мне?» Он идет к брату. Прибегает и жена.

Жена на коленях у каторжного просит молчать, спасти мужа. Каторжный говорит: «Я привык». Мирятся. «Ты и без того наказан»,— говорит старший.

День рождения младшего. Гости в сборе. Выходит: «Я убил». Думают, что удар.

Конец: тот возвращается. Этот на пересыльном. Его отсылают. Младший просит старшего быть отцом его детей.

«На правый путь ступил!»

***

Потом Хохлакова-старшая видимо успокаивается или хочет ещё понаблюдать.

к сожалению, интеллектуальность честность требует не только готовность признать, что тебе может что-то не то зазря показаться, но и то что после подозрительным поведением может явиться явное. отмахивться от страхов, ставящих под удар самое ценное твою почву под твоими ногами

провести аналогию между моими военными страхами и хохлаковой

***

ПРИЗНАКИ И ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЕ МАРКЕРЫ ВНУТРЕННЕГО АВТОРА