“Братья Карамазовы”: кто убил отца? А кто написал книгу внутри мира произведения? Общая часть.

“Братья Карамазовы”: кто убил отца? А кто написал книгу внутри мира произведения? Общая часть.

Текст будет дополняться и неоднократно перерабатываться, а конечный итог будет сочетать удлинённую и переработанную теоретическую и художественную часть, подобно “Евангелию от Афрания” Кирилла Еськова. Художественная часть будет о встрече Ивана и Алёши спустя столько лет, а сам Иван будет вести себя немножечко будто изящный бакалавр Данковский из игры “Мор.Утопия”.

Итак, Лору Палмер убил её отец мудаковатого отца семейства Карамазовых, Фёдора Павловича Карамазова убил не гриффиндорец непутевый офицер-алкоголик Сириус Блэк Дмитрий, не лакей Смердяков, который в моральном отношении то ещё дерьмо, но вопреки очень низкому социальному старту упрямо учит французские вокабуляры, первоклассно готовит (“Кофе знатный, Смердяковский. На кофе, да на кулебяки Смердяков у меня артист, да на уху еще, правда”) и увлечённо обсуждает с генеральской горничной Марьей Кондратьевой наполеонику — отца убил Алёша Карамазов.


Книга “Братья Карамазовы” написана от первого лица, но столь ювелирно что об этом читатель часто забывает, а ремарки внутреннего рассказчика воспринимает как бы промежду прочим. Нюансов и деталей в романе слишком много, а в описаниях, диалогах и декорациях часто больше экшена чем в событиях. Одно впечатление наслаивается на другое, и читатель не задумывается, а кто же рассказчик.

Зато нигде больше в крупной форме Достоевский не утаивает личность рассказчика, мы всегда узнаём кто рассказчик, если текст от первого лица. Но второй — и главный — том Достоевский написать не успел, у него кровь горлом пошла и эмфизема обострилась. В первом томе внутренний автор влюблял читателей в личность Алёши Карамазова (предисловие! внимание на предисловие перед книгой!), делился своим восхищением Алёшей, и то блистал своим умом перед публикой целенаправленно, то просто не мог удержаться и не вставить свою ремарку. Это была увертюра перед концертом.

Внутренний автор
(1) внимательно следит за Алёшей на протяжении тринадцати лет, от событий романа до дня когда роман написан
(2) уроженец Скотопригоньевска.
(3) лукав, не до конца честен с читателем

В одной газете даже сказано было, что он от страху после преступления брата посхимился и затворился; в другой это опровергали и писали, напротив, что он вместе со старцем своим Зосимой взломали монастырский ящик и “утекли из монастыря”. Теперешнее же известие в газете Слухи озаглавлено было: “Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш городок, я долго скрывал его имя), к процессу Карамазова”. Оно было коротенькое, и о г-же Хохлаковой прямо ничего не упоминалось, да и вообще все имена были скрыты. Извещалось лишь, что преступник, которого с таким треском собираются теперь судить, отставной армейский капитан, нахального пошиба, лентяй и крепостник, то и дело занимался амурами и особенно влиял на некоторых “скучающих в одиночестве дам”.

(4) отнюдь не всеведущ, многое из дел давно минувших дней он вынужден реконструировать, иногда это даже напоминает текстологические обсуждения диалогов Платона или ренановскую “Жизнь Иисуса” :

Записал Алексей Федорович Карамазов некоторое время спустя по смерти старца на память. Но была ли это вполне тогдашняя беседа или он присовокупил к ней в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих.

(5) очень интеллигентен. Кроме того, что он профанно занимается текстологией, он настолько любит художественную литературу что описывая поведение Мити в роковую ночь, в главе “Золотые прииски” пространно комментирует замечание Пушкина “Отелло не ревнив, он доверчив” и в продолжение этого рассуждает о сущности ревности вообще, и только к концу очень длинного абзаца предаётся анализу чувств Митеньки к Грушеньке.  Разумеется, знает французский язык. А в двенадцатой книге, он постоянно вставляет умные и остроумные замечания к ходу судебного процесса.

(6) испытывает по поводу Алёши противоречивые чувства, хотя и восхищён им, и любит его.

Ну, что за фрукт!
Как говорил Шерлок Холмс в исполнении Василия Ливанова, “Таких людей, как я, вообще очень мало, Ватсон. Может быть даже я такой один”. Иными словами, я полагаю, что внутренним автором рассматриваемой нами книги является Иван Карамазов. Конечно, человек, подходящий под характеристики, мог бы вырасти из Коли Красоткина (важно, что рабочее название ненаписанной, второй, части было “Дети”). Но в романе есть много таких сцен, которые рассказчик должен был наблюдать либо сам либо ему их всё-таки пересказывали участники, а это означает доверие. Яркий пример :

И быстро захлопнула дверь. Щелкнула щеколда. Алеша положил письмо в карман и пошел прямо на лестницу, не заходя к госпоже Хохлаковой, даже забыв о ней. А Лиза, только что удалился Алеша, тотчас же отвернула щеколду, приотворила капельку дверь, вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. Секунд через десять, высвободив руку, она тихо, медленно прошла на свое кресло, села, вся выпрямившись, и стала пристально смотреть на свой почерневший пальчик и на выдавившуюся из-под ногтя кровь. Губы ее дрожали, и она быстро, быстро шептала про себя:

— Подлая, подлая, подлая, подлая!

Возможно ли это рассказать постороннему мимокродилу, а не тому кто важен для тебя? Возможно, но вряд ли. Во всех описанных сценах романа наш трикстер простите, скажу по-русски, Иван-дурак либо участвовал сам, либо мог сунуть свой нос так чтобы его не оторвали. Характерно, что в романе есть сцена похорон старца Зосимы и сцена похорон Ильюшенки, но нет похорон Фёдора Павловича. Иван Карамазов отсутствовал во время убийства и похорон отца в Скотопригоньевске. Почему не написал с чужих слов? Не знаю. Пожалуй, его интересовала реакция главного героя романа и подробности, а в этом довериться чужому впечатлению Иван не мог. Большую часть суда Иван тоже отсутствовал, и это действительно слабое место моей теории, но после “внезапной катастрофы” последующий ход суда в основном (причём этому внутренний автор книги ещё и подбирает мнимое обоснование) изображается через цитирование и пересказ речей прокурора и защитника (в xix веке они часто печатались в газетах), бытовые подробности есть, но их меньше, а те, что есть, какие они? Например,

Начал Ипполит Кириллович свою обвинительную речь, весь сотрясаясь нервною дрожью, с холодным, болезненным потом на лбу и висках, чувствуя озноб и жар во всем теле попеременно. Он сам так потом рассказывал. Он считал эту речь за свой chef d’oeuvre, за chef d’oeuvre всей своей жизни, за лебединую песнь свою. Правда, девять месяцев спустя он и помер от злой чахотки, так что действительно, как оказалось, имел бы право сравнить себя с лебедем, поющим свою последнюю песнь, если бы предчувствовал свой конец заранее. В эту речь он вложил все свое сердце и все сколько было у него ума и неожиданно доказал, что в нем таились и гражданское чувство, и «проклятые» вопросы, по крайней мере поскольку наш бедный Ипполит Кириллович мог их вместить в себе. Главное, тем взяло его слово, что было искренно: он искренно верил в виновность подсудимого; не на заказ, не по должности только обвинял его и, взывая к «отмщению», действительно сотрясался желанием «спасти общество». Даже дамская наша публика, в конце концов враждебная Ипполиту Кирилловичу, сознавалась, однако, в чрезвычайном вынесенном впечатлении. Начал он надтреснутым, срывающимся голосом, но потом очень скоро голос его окреп и зазвенел на всю залу, и так до конца речи. Но только что кончил ее, то чуть не упал в обморок.

Создаётся эффект присутствия рассказчика в зале за счёт того, что публика и прокурор сами потом говорили.


Алёша на всех производит слишком положительное впечатление, даже на читателя :

“Я думала Мышкин у Достоевского представляет из себя идеал, но Алёша его превзошёл, как мне показалось)) По крайней мере в начале книги (я только начала читать)”

“В ином, камерном масштабе, но у Алеши также все ищут, даже жаждут совета, и его совету, суду доверяют безраздельно. Это значит, что он воспринимается как полномочный репрезентант инстанции высшего духовно-нравственного авторитета – а таковою инстанцией служат в мире романа «старцы», аскетическая традиция”

“Мне иногда кажется, что если бы не было для меня такого героя, как Алеша Карамазов, то я бы не вынесла и половины того, что случается в жизни. Он как Люмос. Благодатен будь гений Достоевского”

“Алексей Карамазов – это религиозный, бескорыстный персонаж, который несёт в себе любовь к миру и человечеству. Он с юности весьма спокоен, мало экспансивен, придерживается принципа «не судить» (точнее сказать, словно родился с этим, нежели придерживается). Именно младший сын Алёша вскоре вызывает у отца сильнейшую отцовскую любовь”

“Полюбила Алёшу за такую светлую, всепрощающую душу – как бы мне хотелось прикоснуться к этой чистейшей душе – и очистить и свою душу, голову и прикоснуться к этой чистоте. и тоже стать свободной внутри себя, спокойной, доброй, светлой, любящей”

И меня тоже восхищает образ Алёши Карамазова, чудесная заготовка под главу террористической организации, обаятельного манипулятора и прелестного джентльмена в духе Тома Риддла, с которым Хепзибе Смит, богатой старушке в рыжем парике, было лестно вести душевные разговоры за английским чаем, пока тот был молод и она жива.

У романа интересный эпиграф

Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода.

Евангелие от Иоанна, гл. XII, ст. 24

Но прежде  — обратите внимание, в начале текста романа об Алёше сказано:

Прежде всего объявляю, что этот юноша, Алеша, был вовсе не фанатик и, по-моему, по крайней мере, даже и не мистик вовсе. Заранее скажу мое полное мнение: был он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его. И поразила-то его эта дорога лишь потому, что на ней он встретил тогда необыкновенное, по его мнению, существо — нашего знаменитого монастырского старца Зосиму, к которому привязался всею горячею первою любовью своего неутолимого сердца.

Обратите внимание, ещё раз. Не мистик, а только был покорён харизмой Зосимы. Когда я читал роман впервые и в старших классах, думал, что рассказчик ничерта не понимает в мистике и в духовности. Перечитывая в двадцать семь, я заметил что сцена визита чёрта к Ивану Карамазову продумана настолько мощно и сильно, что, кажется, Гоголь, Гофман и кот Бегемот Гёте хором завидуют. Вообще, если с Алёшей мистический приход случается только в главе “Кана Галилейская”, на эмоциональной волне от смерти Зосимы, то Иван, судя по придумываемым им анекдотам и поэмам, живёт в соприкосновении с нуминозным постоянно, пусть мистика его и мучает, в том числе и разъедающим скепсисом. И ещё раз. Удариться в религию могут быть самые разные причины, но рассказчик пишет только об одной. Все Карамазовы очень харизматичны, это семейственное. Алёша ценит харизму, и в себе, и в Зосиме. Причём относительно последнего — не то невроз, не то психологический каприз.

Знал Алеша, что так именно и чувствует и даже рассуждает народ, он понимал это, но то, что старец именно и есть этот самый святой, этот хранитель Божьей правды в глазах народа, – в этом он не сомневался нисколько и сам вместе с этими плачущими мужиками и больными их бабами, протягивающими старцу детей своих. Убеждение же в том, что старец, почивши, доставит необычайную славу монастырю, царило в душе Алеши, может быть, даже сильнее, чем у кого бы то ни было в монастыре. И вообще все это последнее время какой-то глубокий, пламенный внутренний восторг все сильнее и сильнее разгорался в его сердце. 

После того, как Алёша выходит из монастыря, он одевается столь изумительно, что госпожа Хохлакова-старшая скажет ему:

После смерти старца Зосимы – упокой Господи его душу! (Она перекрестилась.), – после него я смотрю на вас как на схимника, хотя вы и премило носите ваш новый костюм. Где это вы достали здесь такого портного? Но нет, нет, это не главное, это потом.

В другой сцене, когда он знакомится с Колей:

Здесь кстати заметим, что Алеша очень изменился с тех пор, как мы его оставили: он сбросил подрясник и носил теперь прекрасно сшитый сюртук, мягкую круглую шляпу и коротко обстриженные волосы. Всё это очень его скрасило, и смотрел он совсем красавчиком. Миловидное лицо его имело всегда веселый вид, но веселость эта была какая-то тихая и спокойная.

Беда не только в том, что Алёша одевается как денди лондонский. Объясняя это Нелл Уайт-Смит, я даже поссорился с ней ненадолго, беда в том, что Алёша следит за красой ногтей роскошно одевается сразу после монастыря, а будь у него желание жить в чём-то подобно монастырской жизни, то ему следовало одеваться попроще, если и не как бедняк , что как раз было бы странно после получения богатого наследства, то точно не слишком броско. Дело ещё и в том, что Алёша умеет производить хорошее впечатление в ещё совершенно желтором возрасте (а духовным людям как раз и свойственна заторможенность в развитии социального интеллекта, хотя бы и только в понимании мiра Достоевским, князь Мышкин,  у него не только неотмирен словно студент Ансельм из “Der goldne Topf: Ein Märchen aus der neuen Zeit” Эрнста Гофмана, но и часто инфантилен), привыкает к этому и этим пользуется… Беда в совокупности поведенческих признаков. Моё негативное суждение о каждом из них по отдельности можно опротестовать. А в совокупности это вот всё давит с тяжестью жерновов.

С либидо у Алексея всё сложно. Или просто, но оно у него ненормально. Его слова брату Мите “Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. Я так смотрю на это дело, но это всё одно и то же, совершенно однородное. Кто ступил на нижнюю ступеньку, тот всё равно непременно вступит и на верхнюю” можно было бы счесть за чрезмерную впечатлительность чужими словами и неспособность мечтательного фанатика смириться с взрослением, потому что ещё ранее говорится :

Была в нем одна лишь черта, которая во всех классах гимназии, начиная с низшего и даже до высших, возбуждала в его товарищах постоянное желание подтрунить над ним, но не из злобной насмешки, а потому, что это было им весело. Черта эта в нем была дикая, исступленная стыдливость и целомудренность. Он не мог слышать известных слов и известных разговоров про женщин. Эти «известные» слова и разговоры, к несчастию, неискоренимы в школах. Чистые в душе и сердце мальчики, почти еще дети, очень часто любят говорить в классах между собою и даже вслух про такие вещи, картины и образы, о которых не всегда заговорят даже и солдаты, мало того, солдаты-то многого не знают и не понимают из того, что уже знакомо в этом роде столь юным еще детям нашего интеллигентного и высшего общества. Нравственного разврата тут, пожалуй, еще нет, цинизма тоже нет настоящего, развратного, внутреннего, но есть наружный, и он-то считается у них нередко чем-то даже деликатным, тонким, молодецким и достойным подражания. Видя, что «Алешка Карамазов», когда заговорят «про это», быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от ушей его, кричали ему в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался, и всё это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду. Под конец, однако, оставили его в покое и уже не дразнили «девчонкой», мало того, глядели на него в этом смысле с сожалением.

Но ведь не только харизматичность — семейная черта Карамазовых, но и повышенная сексуальность, как составляющая “земляной карамазовской силы”.

Наговаривает ли Ракитин, или нет?

Ах ты, девственник! Ты, Алешка, тихоня, ты святой, я согласен, но ты тихоня, и черт знает о чем ты уж не думал, черт знает что тебе уж известно! Девственник, а уж такую глубину прошел, — я тебя давно наблюдаю. Ты сам Карамазов, ты Карамазов вполне — стало быть, значит же что-нибудь порода и подбор. По отцу сладострастник, по матери юродивый. Чего дрожишь? Аль правду говорю? Знаешь что: Грушенька просила меня: «Приведи ты его (тебя то есть), я с него ряску, стащу». Да ведь как просила-то: приведи да приведи! Подумал только: чем ты это ей так любопытен? Знаешь, необычайная и она женщина тоже!

Осмысленно предположить, что Алёша и в школе чувствует пробуждающееся либидо, а хочется не чувствовать, так как отец абьюзил и, быть может, насиловал его мать. Фамилия “Карамазовы” означает буквально “чёрномазовы”, то есть мазанные не миром, а чёрным. “Кара”  — тюрско-татарское слово.

В частном разговоре братьев Алёша выдаёт мгновенную и однозначную реакцию “Расстрелять” в ответ на провоцирующий рассказ Ивана о богатом генерале, затравившем ребёнка собаками, а как поступил отец с общей мамой Алёши и Ивана немногим лучше чем такое. Если держать во внимании сие, становится понятно почему Иван рассказал роскошную не то придуманную, не то вправду вычитанную не то в “Архиве”, не то в “Старине” историю: хотел выявить (“испытать”) истинное отношение Алёши к отцу.

Оказывается, воздействие его праведного брата на отца (“Алеша «пронзил его сердце» тем, что “жил, всё видел и ничего не осудил”. Мало того, принес с собою небывалую вещь: совершенное отсутствие презрения к нему, старику, напротив — всегдашнюю ласковость и совершенно натуральную прямодушную привязанность к нему, столь мало ее заслужившему”), это стальные, удивительные для подростка, нервы и самообладание, а алёшина набожность, тогда искренняя, прежде всего способ, которым изливается его природное обаяние на отца.

Причём его малообидчивость скорее от характера, чем от христианского всепрощения, потому что про его школьные годы чудесные сказано :

Между сверстниками он никогда не хотел выставляться. Может, по этому самому он никогда и никого не боялся, а между тем мальчики тотчас поняли, что он вовсе не гордится своим бесстрашием, а смотрит как будто и не понимает, что он смел и бесстрашен. Обиды никогда не помнил. Случалось, что через час после обиды он отвечал обидчику или сам с ним заговаривал с таким доверчивым и ясным видом, как будто ничего и не было между ними вовсе.

Плут Фёдор Павлович считает что Алёша его не осудил. А зря. А вот Иван лесом не торгует, а умный. Когда Алёша начал хоть как-то сам интересоваться религией, рассказчик не пишет, возможно потому что о школьных годах чудесных Алёши и неизвестно ему ничего кроме того сам пожелал рассказать. Но Алёша редко когда принимает близко к сердцу окружающий мир.

Студент Раскольников сомневался, можно ли убить старуху-процентщицу чтобы не платить долги и обнести квартиру. Фёдор Карамазов словно следующий портрет в галерее тех людей, которых кажется не грех убить.

Одна из причин, почему Родион Раскольников признался в убийстве старухи-процентщицы, это цепочка странных последствий (нельзя просто так взять и убить человека, без кругов на воде) — пришлось убить и её сестру, которая внезапно, внезапно для Раскольникова, невовремя вернулась, слабоумную кроткую Лизавету, тридцати пяти лет, поминутно беременную, а она дружила с Соней Мармеладовой, в которую бедный студент и влюбился, едва только познакомился. По всей видимости, Алёша, глядя в Наполеоны, всё-таки не ожидал обвинительного приговора для Мити.

Между прочих, на суд Дмитрий

…явился ужасным франтом, в новом с иголочки сюртуке. Я узнал потом, что он нарочно заказал к этому дню себе сюртук в Москве, прежнему портному, у которого сохранилась его мерка. Был он в новешеньких черных лайковых перчатках и в щегольском белье. Он прошел своими длинными аршинными шагами, прямо до неподвижности смотря пред собою, и сел на свое место с самым бестрепетным видом.

То ли Дмитрий посоветовал Алёше портного, то ли Алёша оплатил костюм Дмитрию. То или то, или то и то. То ли Алёша хотел приободрить Дмитрия, то ли подставить, то ли просто в одной из бесед не нашёл что возразить, то ли я устал придумывать что.

Что говорит Алёша сватаясь к Лизе, которая словно со страниц “Дома, в котором” :

— Нисколько. Я как прочел, то тотчас и подумал, что этак все и будет, потому что я, как только умрет старец Зосима, сейчас должен буду выйти из монастыря. Затем я буду продолжать курс и сдам экзамен, а как придет законный срок, мы и женимся. Я вас буду любить. Хоть мне и некогда было еще думать, но я подумал, что лучше вас жены не найду, а мне старец велит жениться…

— Я вас сам буду в кресле возить, но я уверен, что вы к тому сроку выздоровеете.

— Да ведь я урод, меня на креслах возят! — засмеялась Лиза с зардевшимся на щеках румянцем.

Алёша фактически сказал, что Lise для него — выгодная партия. Чем плохо? Есть мать-вдова, у которой три поместья, и которая очень любит свою дочь. Но эта Татьяна Лиза калека, ноги не ходят, в такую трудно влюбиться, такую трудно хотеть. Зато расчётливо и пугая, в начале, её мать “и во-первых, я вас теперь совсем не приму ни разу, а во-вторых, я уеду и ее увезу, знайте это”.

В финале главы “Кана Галилейская” он ложится на землю и, обнимая, целует её :

…с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его — и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. «Кто-то посетил мою душу в тот час», — говорил он потом с твердою верой в слова свои…

Через три дня он вышел из монастыря, что согласовалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему «пребывать в миру».

Молю тебя, о внутренний автор книги, скажи твёрдо, а какая-то идея — это какая? Молю тебя, Алёша, скажи, почему ты говоришь, что твою душу кто-то посетил, кто-то, просто кто-то, без уточнения, что он был Богом или от Бога?

Сцена выглядит достаточно благочестивой, но ведь Алёша целует именно землю, и в мой ум приходят слова Паисия о нутряной земляной силе карамазовской, и хочется, не знаю насколько обосновано, проассоциировать по звучанию “черномазовы”— “чернозёмовы” и сравнить с шабнак-адыром, которая неизвестно как выросла из степи “Мор.Утопии”.

И тут время вспомнить эпиграф.

Князь Мышкин, почти идеальный человек в трактовке Достоевского, твёрдым бойцом как раз не является. Зато в толстом широком плаще с капюшоном по Петербургу ходит издрогший. Он не воспринимает стервозности Настасьи Филипповны, только несчастность. Зато такой неуклюжий и разбивает китайскую вазу под всеобщее сочувствие, а ранее когда Аглая спрашивает его “Неужели и зарядить пистолет не умеете?” — князь простодушно отвечает “Не умею. То есть, я понимаю, как это сделать, но я никогда сам не заряжал” и выслушивает женский совет в мужском деле “Слушайте же и заучите: во-первых, купите хорошего пистолетного пороху, не мокрого (говорят, надо не мокрого, а очень сухого), какого-то мелкого, вы уже такого спросите, а не такого, которым из пушек палят…”, а потом князь в растерянности “Он чувствовал отчасти, что ему бы надо было про что-то узнать, про что-то спросить, – во всяком случае, про что-то посерьезнее того, как пистолет заряжают. Но всё это вылетело у него из ума, кроме одного того, что пред ним сидит она, а он на нее глядит, а о чем бы она ни заговорила, ему в эту минуту было бы почти всё равно”, продолжающейся и в разговоре с её отцом. Князь несёт что-то благое в мир, блистая то каллиграфией, то искусством красиво сплетать реплики, то евангельской харизмой, и не понимает социального контекста, а контекст в растерянности перед ним, и они смущаются друг другом, и князь не знает что делает с откликом на свой месседж (“Я, как тебя нет предо мною, то тотчас же к тебе злобу и чувствую, Лев Николаевич. В эти три месяца, что я тебя не видал, каждую минуту на тебя злобился, ей-богу. Так бы тебя взял и отравил чем-нибудь! Вот как. Теперь ты четверти часа со мной не сидишь, а уж вся злоба моя проходит, и ты мне опять по-прежнему люб” Парфен Рогожин), и не понимает как жить в контексте, и тем не менее хочет сделать красиво. Его болезнь, из-за которой он и стал так много думать о том, сколько слёз и несправедливости в этом мире, прекратит ремиссию когда он будет утешать своего несостоявшегося убийцу и реального убийцу их общей возлюбленной. И тогда князь погибнет как пшеничное зерно из евангельской притчи.

Не таков Алёша. Я могу ошибаться, но кажется в романе нет ни одной сцены, в которой он делает что-то жертвуя от себя.

А что если Дмитрия убьют при попытке побега? Побег часто идёт не по плану, очень вероятно что погибнет хотя бы кто-то из конвойных. А почему Алёша так нечеловечески уверен, что его брат не убийца, что с лёгким сердцем подговаривает его на побег?

Алёша ведет себя как карикатура на стереотипное поведение тех католических монахов, которые иезуиты. Иезуиты настолько хороши и обаятельны, что прилагательное “иезуитский” стало в русском языке синонимом “лицемерный”. Кстати, монах доминиканского ордена в частной беседе говорил мне, что во время новициата будущего иезуита забрасывают в незнакомый город и без денег, и, кажется, на месяц. Я тогда не догадался спросить, существовала ли подобная практика в девятнадцатом веке.

Петр Александрович Миусов, человек насчет денег и буржуазной честности весьма щекотливый, раз, впоследствии, приглядевшись к Алексею, произнес о нем следующий афоризм: “Вот, может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив, почтут за удовольствие”.

По замечанию Ракитина, Алёша всегда правду говорит, хотя всегда между двух стульев садится. То есть, когда Алёша говорит что верит в невиновность Дмитрия, у него вполне возможность есть основания, о которых он молчит. Трудно счесть что это божественное откровение, потому что ещё до смерти Зосимы он обменивался такими репликами с Lise:

– Братья губят себя, – продолжал он, – отец тоже. И других губят вместе с собою. Тут «земляная карамазовская сила», как отец Паисий намедни выразился, – земляная и неистовая, необделанная… Даже носится ли Дух Божий вверху этой силы – и того не знаю. Знаю только, что и сам я Карамазов… Я монах, монах? Монах я, Lise? Вы как-то сказали сию минуту, что я монах?

– Да, сказала.

– А я в Бога-то вот, может быть, и не верую.

– Вы не веруете, что с вами? – тихо и осторожно проговорила Lise. Но Алеша не ответил на это. Было тут, в этих слишком внезапных словах его нечто слишком таинственное и слишком субъективное, может быть и ему самому неясное, но уже несомненно его мучившее.

– И вот теперь, кроме всего, мой друг уходит, первый в мире человек, землю покидает. Если бы вы знали, если бы вы знали, Lise, как я связан, как я спаян душевно с этим человеком! И вот я останусь один… Я к вам приду, Lise… Впредь будем вместе…

Если вы подумаете, зачем Алёша сентиментальничал к последней главе с мальчишками, не будет ли это хотя бы похоже на сбор террористической ячейки?

To be continued. В продолжении статьи — анализ картины преступления, места действия романа как почти мистическое “Out of Space and out of Time”, текстологические маркеры Ивана как рассказчика и “Братья Карамазовы” как психологический детектив.