— Тебе не кажется, что культ царевича Ниава в южных лесах сходен с культом лунной богини? — cпросил крысолов у меня.

— Ничуть, — откликнулся старик, — и ты ведь знаешь, что, если говорить точно, — какая дипломатичная формулировка! — совсем точно, в зачарованном лесу при реинкарнации учитывается не, как принято считать, сумма хороших и плохих поступков, а скорее связи, протянутые между людьми, духами, вещичками и местностью.

Угу, причём реинкарнируется не то чтобы личность, а скорее эта сумма, и Ниав учит как выйти из порочного круга. “Множество форм сменил я, пока не обрел свободу”.

— Культ Ниава официальной науке — продолжал крысолов, — представляется явлением, уникальным для “добрых соседей”, но многое в этом культе напоминает верованья, существовавшие в наших землях даже после того как наши мудрецы выдумали единого Бога как управу на ошалевших faery, друг Каспар.

Я видел, как Озрик сдерживается. “Мой друг, вы вероятно, хотели сказать мейнстримной науке. Или ещё точнее: научному мейнстриму”

Я улыбнулся. Ниава тоже тяготил мистический фон его культуры, и он тоже хотел найти выход из вот этого вот всего, если уж искать сходство – то только в этом. Но так получилось, что когда его учение стало распространяться из зачарованного леса на варварские земли восточнее, то все духи и боги, с которыми он тоже спорил (причём он спорил с ними в такой же манере, в которой он спорил со всеми сословиями — часто вежливо и всегда крайне свободно) распространились вместе с его учением. Ища окончательного распада вообще всего, он деконструировал метафизику — а метафизика стала перетекать вместе с ним, боги и духи показались новой пастве интересными, веселыми, загадочными и полезными. И ещё Ниав говорил, что боги редко оказывают воздействие не на свою паству, а если им молиться — то чаще проблем с ними больше чем без них!

А последователям царевича в отличии от самого царевича деконструкция как конец всего оказалась не нужна в отличие от благостных интонаций, увлекающих метафор и чувства надежды, с которыми он об этом говорил. И откровений о прошлом и будущем у паствы не было. Ниав был обаятелен и очень хорош, а последователи стали бояться что, раз они не он, не справятся с освобождением за одну жизнь и тем более без чьего-то покровительства свыше, и хорошо чтобы это был именно такой бог, у которого есть свой мир, куда он сможет забрать последователя после смерти и учить его освобождению.
Зато действительно красиво — избрать лунную богиню как такую покровительницу.

Вслух я однако сказал лишь первую часть рассуждению — и то только когда крысолов выразил раздражение, что я слишком увлёкся чаем.

Я сказал и мне тут же задали вопрос:
— А как же гимн “разговор неба и земли” и поучение Ниава местным духам ?
— В этом гимне они просто разговаривают, а в поучении Ниав их именно что поучает вести себя благопристойно и в том числе искать освобождение, которое он снисходительно проповедует. Как слепых людей и котят, — ответил я.
— А как насчёт острова блаженных?
— Красивая метафора.
— Так всегда говорят о рае, даже когда он помещается в книгах между конкретными реками.
— Это потому что первично в грезах об иной стране такое вот щемящее “где-то рядом, где-то тут, но не здесь”, — вмешалось розовое домино в мой диалог и диалог крысолова.

— Рай, которому учил Ниав, — я благопристойно улыбнулся, — место захода солнца и захода луны, где старуха не говорит “я старуха”, где нет болезней, смерти и ужаса, осеннего холода, и ворон не каркает, нет эмоционального выгорания, накапливаемого за перерождения, — нет тоски по дому, нет бездорожья, нет дальней дороги, нет дальней дороги по бездорожью, нет непонимания, нет ни охотника, ни жертвы, ни чувства мучающего желания нагнать ни разочарования у охотника.

Фехтовальщик возмутился:
–Но от того, что ты перечислил, Остров блаженных ещё не становится небытием.

–В древних страницах перечисляется чуть ли не всё, на что может пожаловаться человек, или ши, – ответил я.

Больше всего меня сладко поразило до томления, что там нет ощущения того, что ты не можешь во сознательном возрасте достичь понимания даже с самым близким другом, которое казалось существовало в отрочестве и детстве, и раны от этого тоже нет.

— Разве освобождение от земных горестей, — продолжил крысолов, — не является целью лунной богини?

— Особенно когда говорится, что для блаженствующих не будет тяготящих социальных связей, а также причин и возможности для их возникновения, — улыбнулся я.

– Как тебе такой древний гимн Ниависткого культа?

“Психику загрязнает жизнь:
информационный шум, ложные понятия и невротизация.
Ум загрязнённый подобен
запачканной и запятнанной ткани,
которую макают в краску, и цвет ложится плохо и грязно,
подобную душу ждет такой же несчастливый удел.
Но если ткань чиста, то голубая краска ляжет ровно и всё будет хорошо”

— Моя душа подобна этой ткани, но жаждет благодати, жаждет обнять край блаженных,
жаждет увидеть тени вещей с той стороны, жаждет ощутить то что описывает как легкий звон в висках, как нечто что-то “рядом но не здесь”

“Не мудрый человек воспринимает
видимое как видимое
слышимое как слышимое
воздух как воздух
морской бриз с юга как морской бриз с юга
северное сияние как северное сияние
искру как искру
холодное пламя как холодное пламя
гвоздику как гвоздику
красный карликовый клён как красный карликовый клён”

–В ночи неизреченной
сжигаема любовью и тоской
я лестницей спешила потайной
испуганная тьмой благославенной
while the world is full of trouble
and is anxious in its sleep

Вечернюю звездой хранима
таясь, я никого не повстречала
мой шаг не был слышным
а следы мне освещала
мое тайное сильное желание

Вечерняя звезда, которой свет
был чуть зрим, но согрел с вышины
ту душу, которой так больно от взора
бесстрастной и близкой луны

мычание телят на теплом от солнца склоне холма как мычание телят на теплом от солнца склоне холма
крупицы, зерна и прах как крупицы зерна и прах
горчащую дымом тьму как горчащую дымом тьму
удар высохшей ветви как удар высохшей ветви
сизый рассвет как сизый рассвет
камру как камру.
Мудрый пытается познать мир таким каким он дал разуму (то есть, в воображении без ощущении”

— Во тьме ледяной купели
вода омыла меня
мышцы блаженно раслабились
словно я утомилась таскать тела
а вода дала возможность
блаженно забыть о его болях
в пещере под землей
под замершим озером я чувствовал себя словно труп
плавающий в водах эфира
морского бриза дуновенье крылом меня задело
и чувствам всем умолкнуть повелело
мучение которым я томилось
в познании изнанки мира растворилось.

— Отлично, — сказал меццо-характерный голос, — так и вижу спешащего в снегопад мимо знаменитого незамерзающего озера монаха к статуе Основателя, почему-то в годы запрещения культа Ниава как подрывающего благочестие.

Крысолов улыбнулся:
— Это гимн лазурной богини. Правда, похоже?

— Да, — сказали мы все кроме меня.

Хотя, конечно, вечерняя звезда всё-таки вряд ли популярный образ в культе Ниава. Это действительно к лазурной богини. “Mornie utulie (darkness has come) Believe and you will find your way Mornie alantie (darkness has fallen) A promise lives within you now”.
Примечательно, что те кто вознеслись до внутренней тени, испытывали позже шок от такого беден красками этот мир. Говорили, что наш мир – это как полярное белое безмолвие.
“Цветы и водопады, величественные деревья и серебряный город, но всё это окутано туманной дымкой. Цвета здесь текут, будто вода. Сейчас идет дождь, и воздух напоен ароматами благовоний. Я словно ослеп от этого благолепия”

— Вам не кажется, что это слишком просто, — спросил фехтовальщик у старика, ища поддержки, — остров Блаженных как просто окончательная смерть?

Я закатил глаза. Ожидаемый ответ:
— Когда после сошествия болотных огней историки задались вопросом, когда у разных народов и как появилось мнение, что человек умирает со смертью тела полностью, то археология, естественно, не ответила на их вопрос. В письменных источниках это чётко фиксируется только как личное мнение наших философов. У ненаших смерть либо блаженство, либо переход, либо — что самое — близкое к смерти — вегетативное состояние сна без сна. Вполне возможно, Ниав испытывая ужас, отложенный повседневный, который от него прятали превратив его детство в цветущий сад, и постепенно в трансах постигая всю боль прошлого и будущего, желая саморазрушения, копал в нескольких направления. Primo, занимался примитивной философией сознания, анализируя каждый элемент психический деятельности отдельно. По замечанию Амвросия: мысль о том что душа – это их связь, их конструкция, ускользнула от него. Но Ниав всё-таки считал, что считал что реинкарнируется какое-то ядро души, а все остальное – наносное, даже темперамент, и не надо следующую инкарнацию считать собой. Secundo, хотел избавить даже от этого путем размышления и умерщвления плоти, все эти тяжелые аскетичные практики, наверное, он думал: а вдруг я ошибся? То, что атеистам казалось привычной печальной неизбежностью, для него было наградой, счастливым озарением. Tertio, своё значительное естественное сострадание и желание его испытывать он поставил на службу тому чтобы понять как мучительна жизнь и что за неё не надо цепляться.

Амвросий тоже удивлялся “Так все просто… пройдя цепь перерождения человек получает просто возможность выспаться”. Но по перечисленным причинам и я тоже полагаю, что Ниав искал освобождения как аннигиляции.

— Но разве лунная богиня не тоже об уничтожении? – спросил внезапно присоединившийся к разговору собеседник, — лунная богиня же вообще о смерти?
— Нет. Лазурная богиня прежде всего по земным делам, она учила улаживать их, — ответил я.
— Я бы так не сказала, – сказала розовое домино.

— Ну, ниавство — учение замыкаемое на личность Основателя, хотя в ниавстве стремление к согласию с Основателем заложено слабее чем в религиях, для неоформленных в религию культов важна скорее преемственность и лояльность чем догматизм.

— Да, — домино усмехнулось, — и ты хочешь сказать, что да, да, — она вновь насмешливо улыбнулась — искание смерти в культе лазурной богини, вся эта эстетика декаданса, это позднятина и чуть ли не выдумка романтиков позапрошлого века, а сама лазурная богиня — вероятно, спрятавшаяся в пещерах от языческого пантеона богиня неизвестно чего, которой в подполье пришлось ведать удовлетворением любого тайного, чаще не только эгоистичного, но и злого желания, которое настолько жжёт что ради него не страшно пойти в страшную пещеру к тёмным жрецам, хотя такое может повлечь не только гнев богини, но и в некоторых регионах — эшафот. И для Ниава стремление к небытию – это естественная склонность, которую надо только пробудить, и после пробуждения тебя она сама будет тянуть тебя к себе, а потом ты должен отказаться от стремления к ней, потому что стремление к ней — это тоже желание. Эгоистичное, которое отвлекает. А надо чтобы само. Лазурная богиня почти всегда за удовлетворение страстного желания, которое пришло в мучениях и потом измучило тебя, она как рассвет после долгой мучительной ночи.

“Выйдешь на берег – а берега нет”.

— Интересно, что для твоей, с позволения сказать, теории более плохо, — со смешком спросила сопрано у циркача, — если лунная богиня раньше была чуть ли не всемогуща, или если она действительно возникла вместе с богами пантеона, олицетворяя сумерки и ночь для темных желаний, которые вершатся ночью. Придумалась просто потому что с ночью надо что-то делать было. А также олицетворяла границы: по аналогии с сумерками. И открывающие их ключи.

— Хороший вопрос, — сказал баритон, — а что происходило в загробном мире людей первой эпохи?

Все покачали головой. Разумеется, никто не знал. Вот то есть вообще никто.

А вот насчет символики лазурной богини. Я вспомнил нашу с Анжелой ночь в пещере со статуей и алтарём… Она хотела научиться позитивно относиться к тому, что всех нас ждёт после смерти.

Тьма, влажный ледяной воздух. Вероятно, от тишины с моей чувствительностью ко всему мне кажется что непонятно прошло сколько времени: минуты, час или уже день.
Анжела вспоминает, что в детстве боялась, засыпая на узкой кровати на купеческом корабле родителей во время морских путешествий, ей казалось, когда она пробуждалась, что она погребена заживо в маленькой каюте-гробу на узком ложе.
Впрочем, в пещере, кроме первого прохода к обширной зале, потолок был столь высок что дотронуться до него было можно только рукой встав на цыпочки, а стены туннеля были широки, и можно было идти не только вдвоем, а всей толпой, хотя мы всегда спускались только вдвоём.
Пещера, начинающаяся за статуей рыцаря с плюмажем, вела в горный грот перед незамерзающим горным озером и была достаточно длинной, чтобы проход в неё и выход из неё были теплыми и даже вновь отделанными деревом, не трескающимся от морозов, а вот собственно пещерные галереи и залы были с заледенелыми стенами.
Блуждать в пещере можно часами, и мы даже никогда не проходили даже по кратчайшему пути к горному озеру, а доходили и оставались в том зале где была статуя лазурной богини, и где росли противоестественно пышные цветы. К середине пещеры, в паре переходов от зала обычно коченеют от влажного холодного воздуха пальцы, несмотря на перчатки и сапоги, а потом воздух проникает во всего тебя.
Наш лицей построен на руинах уничтоженной культуры. Или точнее сказать, перестроен?

Богиня в первом видении была в белом под цвет волос капюшоне, мантия красного цвета точный оттенок тот самый, в который окрашивает рассвет вещи, и который так трудно изобрать на картине. Красное платье с изумрудным поясом вокргу тонкой талии.
Тонкая, но с развитой мускулатурой.
А вот как выглядит лицо – я не знаю. Анжела и я видели её по-разному во время транса, причем я-то видел её в каждую минуту по-разному. В канонических изображениях внешности её лицо скрыто капюшон, с пухлыми насыщенными губами.
В трансах всегда были звуки, которые я не мог понять словно я слушаю и слушаю чтение кузиной книги, без картинок, мне семь лет на языке, который она отлично знает, а я только учу и пытаюсь разобрать слова, так что она перечитывает знакомые любимые мной главы. А ещё уханье совы, пение птиц, скрип деревьев, крики людей, падающие листья.
Те же звуки были как будто бы и не в трансе, просто в зале со статуй, но едва слышные. Возможно, когда звуки становились из слабых (настолько еле слышными, что непонятно — то ли эти звуки есть то ли просто кажутся) явственными — это и означало, что вскоре наступит транс.
Глаза статуи богини были сердоликовыми под цвет цветов, растущих вокруг. С густыми и длинными чёрными волосами, острыми чертами лица.

Транс, особенно первый – это почти всегда эмоциональный перегруз, его ждешь как некое вдохновение, с надеждой что-то прояснить, метафизическое, творческое (в первый раз я хотел с помощью него сложить какую-то мелодию, звучит глупо, я знаю, но я тогда безмерно устал, учебный год выдался тяжелым).
И чтобы справиться с перегрузом хочется делать что-то непринуждённое: читать книгу для легкое чтение, трахаться, пить пиво, есть, перебирать чётки, медитировать…

Проблема в том, что это место очень очень холодно.
Но после транса проваливаешься в долгое забытье. В первый раз — в особенно долгое забытье. Телу очень холодно, снится вязкая тягучая завеса из убаюкивающих серебряных колокольчиков, которая будет сниться всякий раз и потом, и всегда будет казаться что замёрзнуть — лучшая смерть, но замерзнуть в этой волшебной пещере почему-то нельзя… В первый раз я проснулся от того, что моё как-то чрезвычайно обмякшее и чуть в мурашках тело трясла испуганная Анжела Бёме. И после первого пробуждения — сил только на то, чтобы пройти как лунатик эти бесконечно длинные ледяные пещеры и рухнуть в нормальный, восстанавливающий сон.
Все последующие трансы слабее по ощущениям, их визуальную составляющую не запоминаешь и не понимаешь как и зачем с ней работать, и гложит сенсорный голод по тому, что ты увидел, с этим ничего не сравниться, поначалу вся моя жизнь казалась мне как полярная зима после тропического острова.
Причём все последующие гораздо слабее по ощущениям, с визуальной составляющей, которую просто не запоминаешь, и не понимаешь уже, как с этим и зачем работать, а то что испытал впервые – так гложет, сенсорный голод по тому что ты увидел, потому что с этим ничего не сравниться, это как полярная зима после тропического острова.
И сновидения после каждого транса — вязкая тягучая завеса из убаюкивающих серебряных колокольчиков. Ты слушаешь их во сне, и думаешь, что замёрзнуть — лучшая смерть, но почему-то не умираешь, а просыпаешься…

На стене — какая-то метка порчи, символ боли.

Все обряды проводились много веков назад когда тут было теплей. Бёме когда-то хотелось, выяснить, какой алтарь, антураж и приспособления использовали первые люди, чтобы украсить альков своего будущего дома.