“Братья Карамазовы”: кто убил отца? А кто написал книгу внутри мира произведения?

Итак, Лору Палмер убил её отец, простите, мы не про то мразотного отца семейства Карамазовых, Фёдора Павловича Карамазова убил не непутевый гриффиндорец офицер-алкоголик Сириус Блэк Дмитрий, не лакей Смердяков, который вопреки очень низкому социальному старту упрямо учит французские вокабуляры, первоклассно готовит (“Кофе знатный, Смердяковский. На кофе, да на кулебяки Смердяков у меня артист, да на уху еще, правда”), столь пламенно и интересно обсуждает с мещанкой и генеральской горничной Марьей Кондратьевой наполеонику — отца убил Алёша Карамазов.

Книга “Братья Карамазовы” написана от первого лица, хотя столь ювелирно что об этом читатель часто забывает, а ремарки внутреннего рассказчика воспринимает как бы между прочим. Во многом, это следствие того, что подробностей в романе слишком много, и часто в описаниях и декорациях больше экшена и драйва чем в событиях. Одно впечатление наслаивается на другое, и читатель не задумывается, а кто рассказчик.

Нигде больше (по крайней мере, в крупной форме) Достоевский не утаивает личность рассказчика, мы всегда узнаём кто рассказчик. Но второй том Достоевский написать не успел, у него кровь горлом пошла и эмфизема обострилась. В первом томе внутренний автор хотел влюбить читателей в личность Алёши Карамазова (предисловие! внимание на предисловие!), поделиться своим восхищением, и когда красовался своим интеллектом целенаправленно, когда просто не мог удержаться чтобы не вставить свою ремарку.

Внутренний автор

(1) внимательно следит за Алёшей на протяжении тринадцати лет, от событий романа до дня когда роман написан

(2) уроженец Скотопригоньевска

(3) лукав, не до конца честен с читателем

В одной газете даже сказано было, что он от страху после преступления брата посхимился и затворился; в другой это опровергали и писали, напротив, что он вместе со старцем своим Зосимой взломали монастырский ящик и “утекли из монастыря”. Теперешнее же известие в газете Слухи озаглавлено было: “Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш городок, я долго скрывал его имя), к процессу Карамазова”. Оно было коротенькое, и о г-же Хохлаковой прямо ничего не упоминалось, да и вообще все имена были скрыты. Извещалось лишь, что преступник, которого с таким треском собираются теперь судить, отставной армейский капитан, нахального пошиба, лентяй и крепостник, то и дело занимался амурами и особенно влиял на некоторых “скучающих в одиночестве дам”.

(4) отнюдь не всеведущ, многое из дел давно минувших дней он вынужден реконструировать, иногда это даже напоминает текстологические обсуждения диалогов Платона :

Записал Алексей Федорович Карамазов некоторое время спустя по смерти старца на память. Но была ли это вполне тогдашняя беседа или он присовокупил к ней в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих. 

(5) очень интеллигентен. По справедливому замечанию достоевиста Николая Наседкина, “ему принадлежит комментарий к суждению-афоризму А. С. Пушкина «Отелло не ревнив, он доверчив», краткая история старчества на Руси, комментарии к рукописи Алексея Карамазова «Из жития в бозе преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы», к судебным речам прокурора Ипполита Кирилловича и защитника Фетюковича, предисловие к изложению событий на суде и т. д. Повествователь, кроме того, что он хроникёр, филолог, историк, комментатор, в то же время и — литератор, писатель, со своим стилем и манерой письма”.

(6) испытывает по поводу Алёши противоречивые чувства, хотя и восхищён им, и любит его

Таких людей, чтобы к ним подходили все эти характеристики, живёт очень немного. Может быть, только один. Иван Карамазов. Впрочем, такой человек мог бы вырасти из Коли Красоткина (тем более, что рабочее название второй части было “Дети”). Но в романе есть много таких сцен, которые рассказчик должен был наблюдать либо сам либо ему их всё-таки пересказывали участники, а это означает доверие. Яркий пример :

И быстро захлопнула дверь. Щелкнула щеколда. Алеша положил письмо в карман и пошел прямо на лестницу, не заходя к госпоже Хохлаковой, даже забыв о ней. А Лиза, только что удалился Алеша, тотчас же отвернула щеколду, приотворила капельку дверь, вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. Секунд через десять, высвободив руку, она тихо, медленно прошла на свое кресло, села, вся выпрямившись, и стала пристально смотреть на свой почерневший пальчик и на выдавившуюся из-под ногтя кровь. Губы ее дрожали, и она быстро, быстро шептала про себя:— Подлая, подлая, подлая, подлая!

Это еще можно рассказать тому, кто важен для тебя, но постороннему мимокродилу, и намного моложе себя? Возможно, но вряд ли. Во всех описанных сценах романа наш Иван-дурак либо участвовал сам, либо мог сунуть свой нос так чтобы его не оторвали. Характерно, что в романе есть сцена похорон старца Зосимы и сцена похорон Ильюшенки, но нет похорон Фёдора Павловича. Иван Карамазов отсутствовал во время убийства и похорон отца в Скотопригоньевске. Почему не написал с чужих слов? Не знаю. Пожалуй, его интересовала реакция главного героя романа и подробности, а в этом довериться чужому впечатлению Иван не мог.

Алёша даже на читателя производит слишком положительное впечатление. О его положительной репутации уже сказано так много, что я повторяться не буду. Честно говоря, я много раз начинала писать этот очерк, и даже одна знакомая филолог и просто хороший писатель говорила что я пишу так длинно что сторонний читатель читать не будет. Поэтому этот очерк я пишу настолько лаконично, насколько могу. 

Поэтому обратите внимание, в начале романа об Алёше сказано:

Прежде всего объявляю, что этот юноша, Алеша, был вовсе не фанатик и, по-моему, по крайней мере, даже и не мистик вовсе. Заранее скажу мое полное мнение: был он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его. И поразила-то его эта дорога лишь потому, что на ней он встретил тогда необыкновенное, по его мнению, существо — нашего знаменитого монастырского старца Зосиму, к которому привязался всею горячею первою любовью своего неутолимого сердца.

Ещё раз. Не мистик, а только был покорён харизмой Зосимы. Можно подумать, что рассказчик просто ничего не понимает в мистике, но Эрнст Гофман мог бы позавидовать тому как мощно выписано как чёрт приходит к Ивану в гости, а какие мечтательные поэмы и анекдоты Иван сочиняет! Ещё раз. Чтобы удариться в религию, могут быть множество причин, но рассказчик пишет что была только одна причина. Все Карамазовы очень харизматичны, это семейственное. Алёша ценит харизму, и в себе, и в Зосиме.

О том, какое впечатление Алёша произвел на Зосиму, мы знаем со слов Алёши. Причём знакомы они были непродолжительно, и конечно местный Франциск Дамблдор Сократ мог бы сказать такое мальчику-который-ударился-на-монастырскую-дорогу, но это довольно антипедагогично.

А тебя, Алексей, много раз благословлял я мысленно в жизни моей за лик твой, узнай сие, — проговорил старец с тихою улыбкой. — Мыслю о тебе так: изыдешь из стен сих, а в миру пребудешь как инок. Много будешь иметь противников, но и самые враги, твои будут любить тебя. Много несчастий принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь и жизнь благословишь, и других благословить заставишь, — что важнее всего. Ну вот ты каков. 

Это ещё не полная цитата, сей комплимент легко ударит в голову как хорошее вино. А в духе святоотеческой традиции говорить ученикам совсем иное. Конечно, исповедник может вести себя с пасомым по-разному, но зачем это тащить в публичное пространство? Чтобы тебя больше любили. Алёша умеет производить хорошее впечатление, привыкает к этому и этим пользуется.

После смерти старца Зосимы – упокой Господи его душу! (Она перекрестилась.), – после него я смотрю на вас как на схимника, хотя вы и премило носите ваш новый костюм. Где это вы достали здесь такого портного? Но нет, нет, это не главное, это потом.

!!

Какой модник. Конечно, вместо монастыря не обязательно быть аскетом в миру, но зачем настолько роскошествовать? А ведь Дмитрий на суде тоже щегольски одет, и это неблагоприятно влияет на мнение судьи о нём, кто ж ему такое посоветовал? А ведь если Дмитрия убьют при попытке побега? Побег часто идёт не по плану, очень вероятно что погибнет хотя бы кто-то из конвойных. А почему Алёша так нечеловечески уверен, что его брат не убийца, что с легким сердцем подговаривает его на побег? Короче, Алёша ведет себя как карикатура на стереотипное поведение тех католических монахов, которые иезуиты. Иезуиты настолько хороши, что прилагательное “иезуитский” стало в русском языке синонимом “лицемерный”.

А что говорит Алёша Лизе сватаясь?

   — Нисколько. Я как прочел, то тотчас и подумал, что этак все и будет, потому что я, как только умрет старец Зосима, сейчас должен буду выйти из монастыря. Затем я буду продолжать курс и сдам экзамен, а как придет законный срок, мы и женимся. Я вас буду любить. Хоть мне и некогда было еще думать, но я подумал, что лучше вас жены не найду, а мне старец велит жениться…

   — Да ведь я урод, меня на креслах возят! — засмеялась Лиза с зардевшимся на щеках румянцем.

   — Я вас сам буду в кресле возить, но я уверен, что вы к тому сроку выздоровеете.

Алёша фактически сказал, что Лиза для него — выгодная партия. Чем плохо? Мать-вдова, у которой три поместья, и которая очень любит свою дочь. Но Лиза калека, ноги не ходят, в такую трудно влюбиться, такую трудно хотеть. Зато расчётливо.

Алёша подросток, а проявляет такую выдержку что дипломат позавидует. Он производит даже на своего отца такое впечатление

Так ты к монахам хочешь? А ведь мне тебя жаль, Алеша, воистину, веришь ли, я тебя полюбил…<…>

Ум-то у тебя не черт съел. Погоришь и погаснешь, вылечишься и назад придешь. А я тебя буду ждать: ведь я чувствую же, что ты единственный человек на земле, который меня не осудил, мальчик ты мой милый, я ведь чувствую же это, не могу же я это не чувствовать!..

И он даже расхныкался. Он был сентиментален. Он был зол и сентиментален.

Плут Фёдор Павлович считает что Алёша его не осудил. Но в таверне Иван Карамазов рассказывает о другом поступке другого богатого помещика, и что говорит Алёша?

Одну, только одну еще картинку, и то из любопытства, очень уж характерная, и главное, только что прочел в одном из сборников наших древностей, в «Архиве», в «Старине», что ли, надо справиться, забыл даже, где и прочел. Это было в самое мрачное время крепостного права, еще в начале столетия, и да здравствует освободитель народа! Был тогда в начале столетия один генерал, генерал со связями большими и богатейший помещик, но из таких (правда, и тогда уже, кажется, очень немногих), которые, удаляясь на покой со службы, чуть-чуть не бывали уверены, что выслужили себе право на жизнь и смерть своих подданных. Такие тогда бывали. Ну вот живет генерал в своем поместье в две тысячи душ, чванится, третирует мелких соседей как приживальщиков и шутов своих. Псарня с сотнями собак и чуть не сотня псарей, все в мундирах, все на конях. И вот дворовый мальчик, маленький мальчик, всего восьми лет, пустил как-то, играя, камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. «Почему собака моя любимая охромела?» Докладывают ему, что вот, дескать, этот самый мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. «А, это ты, — оглядел его генерал, — взять его!» Взяли его, взяли у матери, всю ночь просидел в кутузке, наутро чем свет выезжает генерал во всем параде на охоту, сел на коня, кругом него приживальщики, собаки, псари, ловчие, все на конях. Вокруг собрана дворня для назидания, а впереди всех мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть… «Гони его!» — командует генерал. «Беги, беги!» — кричат ему псари, мальчик бежит… «Ату его!» — вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!.. Генерала, кажется, в опеку взяли. Ну… что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!

Расстрелять! — тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата.

— Браво! — завопил Иван в каком-то восторге, — уж коли ты сказал, значит… Ай да схимник! Так вот какой у тебя бесенок в сердечке сидит, Алешка Карамазов!

— Я сказал нелепость, но…

— То-то и есть, что но… — кричал Иван. — Знай, послушник, что нелепости слишком нужны на земле. На нелепостях мир стоит, и без них, может быть, в нем совсем ничего бы и не произошло. Мы знаем, что знаем!

— Что ты знаешь?

— Я ничего не понимаю, — продолжал Иван как бы в бреду, — я и не хочу теперь ничего понимать. Я хочу оставаться при факте. Я давно решил не понимать. Если я захочу что-нибудь понимать, то тотчас же изменю факту, а я решил оставаться при факте…

— Для чего ты меня испытуешь? — с надрывом горестно воскликнул Алеша, — скажешь ли мне наконец?

Иван — отличный провокатор. Забыл где прочитал, а не выдумал? Раскольников сомневался, можно ли убить старуху-процентщицу чтобы не платить долги и забрать сравнительно небольшие деньги из квартиры. А Фёдор Карамазов выглядит как следующий портрет в галерее тех людей, которые кажется не грех и убить. Но убивать всё-таки нельзя, а Алёша выдаёт слишком быструю и однозначную оценку, а ведь то как поступил отец Алёши с его матерью немногим лучше чем травля собаками… То есть, Алёша не только считает что его отца надо убить, но и ничем не показывает отцу истинного к нему отношения. Ничем.

Нельзя сказать точно, насколько у Алёши сильное либидо и есть ли оно. Но если слухи о черновиках правдивы и он влюбится в Грушеньку, то значит либидо по-карамазовски сильное. То есть, такая реакция отнюдь не потому что ему не интересна эротика, а потому что он думает о том как его отец абьюзил и возможно насиловал мать.

Фамилия “Карамазовы” означает почти буквально “чёрномазые”, то есть мазанные не миром, а чёрным. Кара – тюрско-татарское слово. 

Чистые в душе и сердце мальчики, почти еще дети, очень часто любят говорить в классах между собою и даже вслух про такие вещи, картины и образы, о которых не всегда заговорят даже и солдаты, мало того, солдаты-то многого не знают и не понимают из того, что уже знакомо в этом роде столь юным еще детям нашего интеллигентного и высшего общества. Нравственного разврата тут, пожалуй, еще нет, цинизма тоже нет настоящего, развратного, внутреннего, но есть наружный, и он-то считается у них нередко чем-то даже деликатным, тонким, молодецким и достойным подражания. Видя, что «Алешка Карамазов», когда заговорят «про это», быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от ушей его, кричали ему в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался, и всё это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду. Под конец, однако, оставили его в покое и уже не дразнили «девчонкой», мало того, глядели на него в этом смысле с сожалением.

А верит ли Алёша после смерти Зосимы в Бога? Не исчезла ли эта вера?

Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его — и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. «Кто-то посетил мою душу в тот час», — говорил он потом с твердою верой в слова свои…

Через три дня он вышел из монастыря, что согласовалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему «пребывать в миру».

Молю тебя, о внутренний автор книги, скажи твёрдо, а какая-то идея — это какая?

Молю тебя, Алёша, скажи, почему ты говоришь, что твою душу кто-то посетил, кто-то, просто кто-то, без уточнения, что он был Богом или от Бога?

   — Братья губят себя, — продолжал он, — отец тоже. И других губят вместе с собою. Тут “земляная карамазовская сила”, как отец Паисий намедни выразился, — земляная и неистовая, необделанная… Даже носится ли дух божий вверху этой силы — и того не знаю. Знаю только, что и сам я Карамазов… Я монах, монах? Монах я, Lise? Вы как-то сказали сию минуту, что я монах?

   — Да, сказала.

   — А я в бога-то вот может быть и не верую.

   — Вы не веруете, что с вами? — тихо и осторожно проговорила Lise. Но Алеша не ответил на это. Было тут, в этих слишком внезапных словах его нечто слишком таинственное и слишком субъективное, может быть и ему самому неясное, но уже несомненно его мучившее.

   — И вот теперь, кроме всего, мой друг уходит, первый в мире человек, землю покидает. Если бы вы знали, если бы вы знали, Lise, как я связан, как я спаян душевно с этим человеком! И вот я останусь один… Я к вам приду, Lise… Впредь будем вместе…

До горелой пади сорок вёрст пути За ночь из монастыря до особняка отца можно успеть туда-обратно. По отдельности каждое мое негативное суждение об Алёше можно ополемизировать, но это по отдельности, а всё вместе?

Новость о том, что Смердяков повесился, именно Алёша сообщает Ивану, именно с подачи Алёши Иван трижды посещает Смердякова. Когда Смердяков издевается над Иваном, то Смердякова мучает совесть или страх? То и то? 

Вы только послушайте что говорит Смердяков Ивану :

  — Как же вам на них не рассчитывать было-с; ведь убей они, то тогда всех прав дворянства лишатся, чинов и имущества, и в ссылку пойдут-с. Так ведь тогда ихняя часть-с после родителя вам с братцем Алексеем Федоровичем останется, поровну-с, значит уже не по сороку, а по шестидесяти тысяч вам пришлось бы каждому-с. Это вы на Дмитрия Федоровича беспременно тогда рассчитывали!

   — Ну терплю же я от тебя! Слушай, негодяй: если б я и рассчитывал тогда на кого-нибудь, так уж конечно бы на тебя, а не на Дмитрия, и, клянусь, предчувствовал даже от тебя какой-нибудь мерзости… тогда… я помню мое впечатление!

   — И я тоже подумал тогда, минутку одну, что и на меня тоже рассчитываете, — насмешливо осклабился Смердяков, — так что тем самым еще более тогда себя предо мной обличили, ибо если предчувствовали на меня и в то же самое время уезжали, значит мне тем самым точно как бы сказали: это ты можешь убить родителя, я не препятствую.

   — Подлец! Ты так понял?

   — А все чрез эту самую Чермашню-с. Помилосердуйте! Собираетесь в Москву, и на все просьбы родителя ехать в Чермашню отказались-с! И по одному только глупому моему слову вдруг согласились-с! И на что вам было тогда соглашаться на эту Чермашню? Коли не в Москву, а поехали в Чермашню без причины, по единому моему слову, то стало быть чего-либо от меня ожидали.

   — Нет, клянусь, нет! — завопил скрежеща зубами Иван.

   — Как же это нет-с? Следовало, напротив, за такие мои тогдашние слова вам, сыну родителя вашего, меня первым делом в часть представить и выдрать-с… по крайности по мордасам тут же на месте отколотить, а вы, помилуйте-с, напротив, ни мало не рассердимшись, тотчас дружелюбно исполняете в точности по моему весьма глупому слову-с и едете, что было вовсе нелепо-с, ибо вам следовало оставаться, чтобы хранить жизнь родителя… Как же мне было не заключить?

Ничто в поведении Ивана не может являться мотиватором к тому, чтобы Смердяков исполнил его волю. Вот если бы Иван попросил его прямо. А такого не было, так к убийству всё-таки не подстрекают. Зато мотивация получить наследство и свалить на Дмитрия чтобы получить больше — выглядит как реалистичная мотивация. Только это не Иван к Смердякову с такой просьбой подкатил, за долю с дела. То, что Смердяков какбэ сказал Ивану является средством ответного словесного давления на того, кто с тобой ведет беседует хуже лейтенанта Коломбо следователя Порфирия Порфирьевича. Причём это настолько резонирует с болезненным самочувствием Ивана, что может быть выдумано им в бреду, или может быть выдумано сознательно, чтобы хоть так, но защитить Дмитрия, или чтобы поддакнуть Алёше в гипотезе, на которую Алёша намекает.

— Удивляет меня во всем этом роль Алексея Карамазова: брата его завтра или после завтра судят за такое преступление, а у него столько времени на сентиментальничанье с мальчиками!

Алёша нет и двадцати, а он такой умный и такой оловянный солдатик. Иван старше, селфмейдселф, а его психика тоньше. Князь Мышкин, идеальный человек в понимании Достоевского, ближе к Ивану, чем к Алеше, который потом на основе произошедшего в Скотопригоньевске выдумает святочную историю “Таинственный посетитель”, якобы из жития Зосимы, на самом деле более-менее в духе протестантской брошюрки о брате Ришаре, хотя и отягощённую мрачным скотопригоньевским психологизмом (а всё-таки знатных типов Федька-каторжанин пригнал точно скот в своей уездный город, словно Господь Бог из анекдота “да я вас мерзавцев три года собирал”, а город выглядит как Чистилище).

Если вы подумаете, зачем Алёша сентиментальничал с мальчишками, не будет ли это похоже на сбор террористической ячейки? 

Самый лучший психологический детектив, полный чувства tension — в нашей дореволюционной литературе: я напишу роман так, чтобы брат мой понял, что я думаю о нём. За десять лет до того как родилась леди Агата.

Думаю, Том Риддл был столь же учтив и обаятелен когда мило пил чай с Хэпзибой Смит, как и Алёша Карамазов в лучших моментах. Мне даже кажется, что второе дно “Братьев” поняла Айрис Мёрдок и похоже написала “Чёрный Принц”.

PS Прежде чем я отдышусь и начну писать прочие посты о произошедшем в Городе-на-Горхоне Скотопригоньевске, пара ласковых насчет обстоятельств убийства Фёдора Павловича.

“Смердяков признался Ивану, среднему брату, что настоящий убийца — он и что орудием преступления послужило чугунное преспапье. Иван делает все возможное, чтобы спасти Дмитрия, однако это важнейшее обстоятельство на суде не упоминается ни разу. Если бы Иван рассказал суду о преспапье, установить истину ничего не стоило бы. Надо было лишь осмотреть его как следует, установить, есть ли там следы крови, и сравнить форму с очертаниями смертельной раны убитого. Но это не сделано, немаловажный промах для детективного романа” учил американских студентов Владимир Набоков. В том-то и дело, что не пресс-папье!

А была ли отворена дверь в сад и кем? *звуки непонимания*

Картина отцеубийства в “Братьев Карамазовых”. А у Алёши нет алиби, Смердяков городит чепуху

Выборочность анализа (иначе пост будет ещё длиньше) я компенсирую ссылками на важнейшие для обзора картины преступления главы 🙂 Да, “Братья Карамазовы” поделены на четыре части по три книги и бонусом эпилог 🙂 слава Богу, хоть нумерация книг сквозная во всех частях.

Предыдущий пост

Итак, роковым вечером Дмитрий Карамазов вторгается в усадьбу своего батюшки и ранит его слугу (и своего воспитателя) Григория Кутузова в четвертой главе “В темноте” восьмой книги “Митя”. Дмитрий перелазит через забор, обращает внимание на то, что “выходная дверь из дома в сад в левой стороне фасада была заперта”, не в силах понять находится ли в гостях у отца Грушенька, Дмитрий стучит “условный знак старика со Смердяковым: два первые раза потише, а потом три раза поскорее”.

Отец раскрывает окно и даже чуть не вылазит из окна, а Дмитрий смотрит на него с ненавистью. “Личное омерзение нарастало нестерпимо. Митя уже не помнил себя и вдруг выхватил медный пестик из кармана” и тут разрыв абзаца, следующий абзац, в котором просыпается слуга Григорий Васильевич Кутузов (интересная фамилия, однако!) и становится на время этого абзаца POV’ом и видит “Шагах в сорока пред ним как бы пробегал в темноте человек, очень быстро двигалась какая-то тень”. 

Когда POV снова Дмитрий, то :

Отцеубивец! — прокричал старик на всю окрестность, но только это и успел прокричать; он вдруг упал как пораженный громом. Митя соскочил опять в сад и нагнулся над поверженным. В руках Мити был медный пестик, и он машинально отбросил его в траву. Пестик упал в двух шагах от Григория, но не в траву, а на тропинку, на самое видное место.

Дальше Митя беспокоится и пытается проверить, жив ли Григорий, а потом уже бежит из усадьбы.

Читателю главы неясно не только, убил ли Дмитрий своего отца (вокруг этого всё и вертится!), но и входил ли и открывал ли Дмитрий дверь из сада в отчий дом, и не закрыл ли он эту дверь, а ведь кроме двери есть ещё открытое окно. Орудием преступления является медный пестик, и в этой главе про пестик написано — “в двух шагах от Григория”.

В X главе “Речь защитника. Палка о двух концах” двенадцатой XII книги “Судебная ошибка” (!) [название книги намекает что Достоевский или хотя бы внутренний автор книги считает, что приговор вынесен несправедливо] адвокат сообщает “И не то что забыл его на дорожке, обронил в рассеянности, в потерянности: нет, мы [адвокат говорит о Мите во множественном числе как о дворянине] именно отбросили наше оружие, потому что нашли его шагах в пятнадцати от того места, где был повержен Григорий”.

Осмотр места преступления происходит во второй главе “Тревога” IX книги “Предварительное следствие”, но расстояние между местом ранения Григория и между пестиком повествователем там не указывается.

Итак, пятнадцать или два шага? Конечно, а что если ночной ветер, конечно, Григорий мог бессознательно оттолкнуть пестик, конечно, осмотр места преступления и в нашем веке иногда происходит безалаберно. Но запомним это расхождение. По ходу действия книги Ивана Карамазова пестик вообще не волнует, его волнует дверь из дома в сад.

В V главе “Третье мытарство” той же книги [Достоевский мало того что ведёт нумерацию глав очень сложно, так ещё и называет пятую главу “третьим мытарством”, и не путается в сложной архитектуре ведь, сразу виден человек стереометрического склада ума, люблю я его, хоть он и смахивает на калининградского философа] прокурор произносит (медленно и раздельно!)  Дмитрию Карамазову:

Дверь стояла отпертою, и убийца вашего родителя несомненно вошел в эту дверь и, совершив убийство, этою же дверью и вышел. Это нам совершенно ясно. Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно, что положительно ясно из произведенного акта осмотра, из положения тела и по всему. Сомнений в этом обстоятельстве не может быть никаких.

Кстати, реакция подследственного на эти слова такова:

Митя был страшно поражен.

— Да это же невозможно, господа! — вскричал он совершенно потерявшись, — я… я не входил… я положительно, я с точностью вам говорю, что дверь была заперта всё время, пока я был в саду и когда я убегал из сада. Я только под окном стоял и в окно его видел, и только, только… До последней минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то всё равно знаю, потому что знаки только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы в мире не отворил!

Итак, была ли раскрыта дверь в сад или нет? В ходе следствия позиция Дмитрия такова “Над свидетельством Григория об отворенной двери лишь презрительно смеялся и уверял, что это “чорт отворил”. Но никаких связных объяснений этому факту не мог представить”

Накануне роковой ночи у Смердякова происходит эпилептический припадок, а в роковую ночь ещё раз, об этом доктор Герценштубе (в реальности, фамилия “Герцен” была только у Александра Ивановича, и обстоятельства появления фамилии пикантны, кстати, “штубе” по-немецки — комнатка) отзывается как о чём-то очень необычном, но с Достоевским была такая же хня.

В главе восьмой “Третье свидание со Смердяковым” одиннадцатой книги “Брат Иван Фёдорович” Смердяков, якобы объясняя подоплёку, говорит что сам ПРОСТУЧАЛ ЗНАКИ, вошёл через дверь, потом убил своего биологического отца чугунным пресс-папье и имитировал второй припадок. 

Проблема в том, что следы от убийства пресс-папьем и пестиком РАЗНЫЕ, на что обращает внимание Набоков в знаменитой хейт-лекции. Кроме того, предполагается, что Фёдор Карамазов, которому угрожал и наносил побои Дмитрии, боялся его нового нападения, и вот сперва стучит Дмитрий (допустим, умудряется даже не попасть на глаза Фёдору) и потом Смердяков  — оба раза Фёдор откликается на зов. Да, он ждал Грушеньку, но дважды откликнулся на стук. Дважды!

Ещё Смердяков говорит, что хотел требовать от Ивана деньги за убийство отца в благодарность за то, что Иван получил наследство. Поддаться на такой шантаж означает признать свою роль как подстрекателя убийства. Но я бы не стала. Под влиянием угрызений совести за брошенные фразы такое теоретически возможно. Но рассчитывать на такое поведение шантажисту нельзя.

Зато если Смердяков просто издевается и воспроизводит договоренность, заключенную словами через рот, прямыми однозначными недвусмысленными словами через рот, с Алёшей, подставляя на место Алёши — Ивана, ситуация становится логичнее.

С дверью ситуация, однако, яснее не становится.

— Стой, — подхватил соображая Иван. — А дверь-то? Если отворил он дверь только тебе, то как же мог видеть ее прежде тебя Григорий отворенною? Потому ведь Григорий видел прежде тебя?

Замечательно, что Иван спрашивал самым мирным голосом, даже совсем как будто другим тоном, совсем не злобным, так что если бы кто-нибудь отворил к ним теперь дверь и с порога взглянул на них, то непременно заключил бы, что они сидят и миролюбиво разговаривают о каком-нибудь обыкновенном, хотя и интересном предмете.

— На счет этой двери и что Григорий Васильевич будто бы видел, что она отперта, то это ему только так почудилось, — искривленно усмехнулся Смердяков. — Ведь это, я вам скажу, не человек-с, а всё равно что упрямый мерин: и не видал, а почудилось ему что видел — вот его уж и не собьете-с. Это уж нам с вами счастье такое выпало, что он это придумал, потому что Дмитрия Федоровича несомненно после того в конец уличат.

Характерно, что реплика Ивана, как и во многих других случаях здесь прописывается с тонкой психологической подробностью (самым мирным голосом, если бы кто-нибудь отворил к ним теперь дверь), такая степень детальности сопровождает из всех Карамазовых только действия Ивана. Впрочем, дверь могла быть закрыта неплотно и даже открываться туда-сюда из-за ночного ветра.

Во II главе “Больная ножка” одиннадцатой книги “Брат Иван Фёдорович” есть такая гипотеза, высказанная госпожей Хохлаковой-старшей в порядке бреда Алёше:

— Да ведь он же не убил, — немного резко прервал Алеша. Беспокойство и нетерпение одолевали его всё больше и больше.

— Знаю, это убил тот старик Григорий…

— Как Григорий? — вскричал Алеша.

— Он, он, это Григорий. Дмитрий Федорович как ударил его, так он лежал, а потом встал, видит, дверь отворена, пошел и убил Федора Павловича.

— Да зачем, зачем?

— А получил аффект. Как Дмитрий Федорович ударил его по голове, он очнулся и получил аффект, пошел и убил. А что он говорит сам, что не убил, так этого он, может, и не помнит. Только видите ли: лучше, гораздо лучше будет, если Дмитрий Федорович убил. Да это так и было, хоть я и говорю, что Григорий, но это наверно Дмитрий Федорович, и это гораздо, гораздо лучше! Ах, не потому лучше, что сын отца убил, я не хвалю, дети, напротив, должны почитать родителей, а только все-таки лучше, если это он, потому что вам тогда и плакать нечего, так как он убил, себя не помня или, лучше сказать, всё помня, но не зная, как это с ним сделалось. Нет, пусть они его простят; это так гуманно, и чтобы видели благодеяние новых судов, а я-то и не знала, а говорят, это уже давно, и как я вчера узнала, то меня это так поразило, что я тотчас же хотела за вами послать; и потом, коли его простят, то прямо его из суда ко мне обедать, а я созову знакомых, и мы выпьем за новые суды. Я не думаю, чтоб он был опасен, притом я позову очень много гостей, так что его можно всегда вывести, если он что-нибудь, а потом он может где-нибудь в другом городе быть мировым судьей или чем-нибудь, потому что те, которые сами перенесли несчастие, всех лучше судят. А главное, кто ж теперь не в аффекте, вы, я — все в аффекте, и сколько примеров: сидит человек, поет романс, вдруг ему что-нибудь не понравилось, взял пистолет и убил кого попало, а затем ему все прощают. Я это недавно читала, и все доктора подтвердили. Доктора теперь подтверждают, всё подтверждают. Помилуйте, у меня Lise в аффекте, я еще вчера от нее плакала, третьего дня плакала, а сегодня и догадалась, что это у ней просто аффект. Ох, Lise меня так огорчает! Я думаю, она совсем помешалась. Зачем она вас позвала? Она вас позвала, или вы сами к ней пришли?

— Да, она звала, и я пойду сейчас к ней, — встал было решительно Алеша.

Характерна реакция “немного резко прервал Алеша. Беспокойство и нетерпение одолевали его всё больше и больше”. Она хоть и менее подробна описана чем реакция Ивана, но это ж не мешает включить тут собаку-подозреваку. Если не подозревать Смердякова, если не подозревать Ивана  — то убил кто-то кто был ещё неподалеку от папы Фёдора.

А, в самом деле, где был Алёша в ночь убийства? Пребывание Алёши в монастыре и ночь убийства с последующим пьяным кутежом Дмитрия описаны так что кажется что они происходили вообще в параллельных реальностях, одно всё такое как бы духовное, а другое такое грязное и земное.

Особенно раздражает переход между последним абзацем седьмой (Через три дня он вышел из монастыря, что согласовалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему «пребывать в миру”) и первым абзацем восьмой книги (“А Дмитрий Федорович, которому Грушенька, улетая в новую жизнь, «велела» передать свой последний привет и заказала помнить навеки часок ее любви, был в эту минуту)”. Кручу, верчу, запутать хочу.

А между тем Фёдор боится нападения Дмитрия, и в Иване, гостящем у него, видит какую-то защиту, но Иван уезжает в Чермашню, Алёша видел как Дмитрий угрожает и бьёт отца, и тем не менее в монастыре, а не гостит у отца. Я не могу поставить это в обязанность Алёши, тем более что он молодой человек, его желание гостить быть в другом месте понятно, его ни о чём таком не просили, очень вспыльчивые поступки ещё не доказательство намерения убийства, и всё такое. Но тем не менее  — правильнее было бы охранять отца.

Характерно, что после монастырских глав Алеша появляется вновь в поле зрения рассказчика только в четвертой главе “Жучка” десятой книги “Мальчики” в разговоре с Колей Красоткиным  — такая пауза как раз соответствует тому, что Иван Карамазов отсутствовал в Скотопригоньевксе. Не удержусь и процитирую, какой Алёша красавец, я ж пишу об обстоятельствах дела только ради этого.

 Алеша появился скоро и спеша подошел к Коле; за несколько шагов еще тот разглядел, что у Алеши было какое-то совсем радостное лицо. “Неужели так рад мне?” с удовольствием подумал Коля. Здесь кстати заметим, что Алеша очень изменился с тех пор, как мы его оставили: он сбросил подрясник и носил теперь прекрасно сшитый сюртук, мягкую круглую шляпу и коротко обстриженные волосы. Все это очень его скрасило, и смотрел он совсем красавчиком. Миловидное лицо его имело всегда веселый вид, но веселость эта была какая-то тихая и спокойная. К удивлению Коли, Алеша вышел к нему в том, в чем сидел в комнате, без пальто, видно, что поспешил. Он прямо протянул Коле руку.

Однако вернёмся назад. Зосима умирает ночью перед общением госпожи Мити и госпожи Хохлаковой-старшей, когда Митя клянчил деньга, а госпожа шлёт его нах на золотые прииски. 

А Алеша в день после смерти Зосимы заходит к Грушеньки, та флиртует с ним, его к ней привёл Ракитин, потому что Алёша был в растерянности.

— Старец его помер сегодня, старец Зосима, святой.

— Так умер старец Зосима! — воскликнула Грушенька. — Господи, а я того и не знала! — Она набожно перекрестилась. — Господи, да что же я, а я-то у него на коленках теперь сижу! — вскинулась она вдруг как в испуге, мигом соскочила с колен и пересела на диван. Алеша длинно с удивлением поглядел на нее, и на лице его как будто что засветилось.

После беседы с Грушенькой Алеша вновь идёт в монастырь. Когда Алёша вышел от Грушеньки, сказать точно невозможно, НО

Было уже очень поздно по-монастырскому, когда Алеша пришел в скит; его пропустил привратник особым путем. Пробило уже девять часов — час общего отдыха и покоя после столь тревожного для всех дня. Алеша робко отворил дверь и вступил в келью старца, в которой теперь стоял гроб его.

Причём Дмитрий врывается в усадьбу отца задолго до девяти часов. Потому что в V главе “Внезапное решение” восьмой книги уже сбежавши из сада Митя посещает дом Грушеньки — а та уже успела уехать — и только после этого появляется указание на точное время:

Ровно десять минут спустя Дмитрий Федорович вошел к тому молодому чиновнику, Петру Ильичу Перхотину, которому давеча заложил пистолеты. Было уже половина девятого, и Петр Ильич, напившись дома чаю, только что облекся снова в сюртук, чтоб отправиться в трактир «Столичный город» поиграть на биллиарде. Митя захватил его на выходе. Тот, увидев его и его запачканное кровью лицо, так и вскрикнул

Как-то долго Алёша, действительно долго шёл, где его алиби вообще? А от города до монастыря всего-то километр с небольшим, как сказано в главе “Ещё одна погибшая репутация”. Алёша, где ты был всё это время? Как я уже сказала в прошлом посте, житие Зосимы (шестая книга “Русский инок”) Алёша нафантазировал, и сказала что там есть интересный рассказ “Таинственный писатель”, который тогда вероятно проекция Алёшиных дел, и смотрите-ка что есть в той басне :

Был он в городе нашем на службе уже давно, место занимал видное, человек был уважаемый всеми, богатый, славился благотворительностью, пожертвовал значительный капитал на богадельню и на сиротский дом и много, кроме того, делал благодеяний тайно, без огласки, что всё потом по смерти его и обнаружилось.

<…>

Было им совершено великое и страшное преступление, четырнадцать лет пред тем, над одною богатою госпожой, молодою и прекрасною собой, вдовой помещицей, имевшею в городе нашем для приезда собственный дом. Почувствовав к ней любовь великую, сделал он ей изъяснение в любви и начал склонять ее выйти за него замуж. Но она отдала уже свое сердце другому, одному знатному не малого чина военному, бывшему в то время в походе и которого ожидала она, однако, скоро к себе. Предложение его она отвергла, а его попросила к себе не ходить. Перестав ходить, он, зная расположение ее дома, пробрался к ней ночью из сада чрез крышу, с превеликою дерзостью, рискуя быть обнаруженным. Но, как весьма часто бывает, все с необыкновенною дерзостью совершаемые преступления чаще других и удаются. Чрез слуховое окно войдя на чердак дома, он спустился к ней вниз в жилые комнаты по лесенке с чердака, зная, что дверь, бывшая в конце лесенки, не всегда по небрежности слуг запиралась на замок. Понадеялся на оплошность сию и в сей раз и как раз застал. Пробравшись в жилые покои, он, в темноте, прошел в ее спальню, в которой горела лампада. И, как нарочно, обе горничные ее девушки ушли потихоньку без спросу, по соседству, на именинную пирушку, случившуюся в той же улице. Остальные же слуги и служанки спали в людских и в кухне, в нижнем этаже. При виде спящей разгорелась в нем страсть, а затем схватила его сердце мстительная ревнивая злоба, и, не помня себя, как пьяный, подошел и вонзил ей нож прямо в сердце, так что она и не вскрикнула. Затем с адским и с преступнейшим расчетом устроил так, чтобы подумали на слуг: не побрезгал взять ее кошелек, отворил ключами, которые вынул из-под подушки, ее комод и захватил из него некоторые вещи, именно так, как бы сделал невежа слуга, то есть ценные бумаги оставил, а взял одни деньги, взял несколько золотых вещей покрупнее, а драгоценнейшими в десять раз, но малыми вещами пренебрег. Захватил и еще кое-что себе на память, но о сем после. Совершив сие ужасное дело, вышел прежним путем. Ни на другой день, когда поднялась тревога, и никогда потом во всю жизнь, никому и в голову не пришло заподозрить настоящего злодея! Да и о любви его к ней никто не знал, ибо был и всегда характера молчаливого и несообщительного, и друга, которому поверял бы душу свою, не имел. Считали же его просто знакомым убитой и даже не столь близким, ибо в последние две недели он и не посещал ее. Заподозрили же тотчас крепостного слугу ее Петра, и как раз сошлись все обстоятельства, чтоб утвердить сие подозрение, ибо слуга этот знал, и покойница сама не скрывала, что намерена его в солдаты отдать, в зачет следуемого с ее крестьян рекрута, так как был одинок и дурного сверх того поведения. Слышали, как он в злобе, пьяный, грозился в питейном доме убить ее. За два же дня до ее кончины сбежал и проживал где-то в городе в неизвестных местах. На другой же день после убийства нашли его на дороге, при выезде из города, мертво пьяного, имевшего в кармане своем нож, да еще с запачканною почему-то в крови правою ладонью. Утверждал, что кровь шла из носу, но ему не поверили. Служанки же повинились, что были на пирушке и что входные двери с крыльца оставались незапертыми до их возвращения. Да и множество сверх того являлось подобных сему признаков, по которым неповинного слугу и захватили. Арестовали его и начали суд, но как раз через неделю арестованный заболел в горячке и умер в больнице без памяти. Тем дело и кончилось, предали воле божьей, и все — и судьи, и начальство, и всё общество — остались убеждены, что совершил преступление никто как умерший слуга.

Правда, похоже? Впрочем, крепостной слуга Пётр объединяет в себе как бы и Дмитрия, и Смердякова. А на таинственного посетителя никто не подумал, что он убил. Никто.

А Алёша после получения наследства богат и уже сейчас уважаем 🙂

По моему мнению, Алёша уйдя от Грушеньки каким-то образом проник в усадьбу отца (возможно, даже вошёл по его приглашению), и увидев что Дмитрий не решился убить, успокоил отца словами что защитит и вышел в сад, поднял пестик и нанёс удары отцу. Убить Алёша мог ради наследства или даже из ненависти: можно было смириться с тем, что Фёдор, который издевался и вероятно насиловал его мать, живёт на свете, но как смириться с тем, что святой Зосима умер, а отец живёт?

На третьем свидании Смердяков либо просто издевался над Иваном, либо был в сговоре с Алёшей, причём часть разговора мог домыслить Иван.

Вероятно, следующий пост будет про образ Ивана Карамазова или образ Алёши Карамазова в сравнении с другими героями Достоевского, но когда — не знаю, надо перечитать не только главы, но и полностью роман.