Шестая глава (в процессе)

Шестая глава (в процессе)

Я провалялся в больничном крыле пару недель. Сперва меня навещала госпожа Бёме, и по тому, с каким увлечением она говорила о Севастьяне, мне стало казаться, что вся злоба, излитая и изливаемая ею по его адресу, это просто-напросто фрустрация. Затем она один день не приходила, а на следующий уже пришёл Севастьян.
Он говорил со мной ласково и даже ободряющее, просил прощения за обиды и недоразумения и говорил, что несмотря ни на что, я должен быть крепок. Итак: император собирается преобразовывать лицей в военный инженерный корпус. На меня упал с балюстрады охотничий трофей — shit happens! — голова оборотня, которой развязал удерживающую балки веревку сам крысолов, какая честь! Сукин кот боялся что соединёнными — моими и госпожи Бёме — усилиями вскоре будет установлена вина госпожи Хэлес Тристьементьевы в похищении картины. Что квест будет расследован, рано или поздно, так или иначе, крысолова вполне устраивало, но Хэлес следовало успеть снять слепящий сглаз с его прекрасных, и пока ещё отливающих фиолетовым, глаз.
— А что с Бёме?
— Экзамены, — коротко бросил он, — Я велел к ним готовиться. Она вилась круглые сутки вокруг тебя, а потом сам стал приглядывать. Да, сразу: о Парцифале, — он поигрывал сложенными в замок ладонями в зелёных бархатных перчатках, заметив мой взгляд, Ян снял правую и выставил перед собой неживую, скелетообразную, сияющую в хрустальной дымке, десницу.
Конечно, это был функциональный, а не косметический протез. И металлическая рука была не похожа на всё что я видел раньше. Когда Севастьян напрягал мышцы выше локтя, охваченного гранатовым браслетом, серебряные пальцы двигались в такт.
Затем согнул руку в локте, и живую — тоже, и в той же позиции. Пошевелил загорелыми пальцами: протез послушно повторил все эти мелкие движения.
Как же красиво.
— И даже в зачарованном краю, — любезно пояснил он, — такую кисть делать не умеют. Зато умеют снаряжать археологические экспедиции в погибшие иные миры. И в мир, где уже никогда не запоёт золотой птицей Уильям Батлер Йейтс, тоже. Только там никогда не было магии. А здесь есть. Поэтому я могу обучать серебряную руку, прося её повторять за левой мельчайшие движения.
— Великолепно, — только и сказал я.
— Нет, на пианино я всё ещё играть не смогу, — сказал он таким тоном, будто его интересовало пианино, —
Мы помолчали. И только едва я открыл рот спросить, была ли распятая волчица ужасной галлюцинацией, Севастьян повторил:
Да, сразу: о Парцифале. Он сходит с ума. На него так подействовал устроенным этим придурком шабаш. Крысоловом, в смысле. Ты не знал, — он поймал мой удивленный взгляд, — он был двоюродным племянником Фридриха. Когда тот разрешал ему делать всё, как же можно было подумать, что он будет пародировать хрестоматийную черную мессу, у а старика сохранились остатки веры, ещё из его детства. Судя по всему, умилостивление духа тьмы было способом попросить противоестественную сущность, хоть какую-то противоестественную сущность, не лишать зрения. А ты мимо проходил, а он узнал что ты регулярно заходишь к директору, за час до последнего визита, безмозглый болван.
Ян не скрывал гнева. Да и зачем? Он хотел выразить сочувствие мне, как позже сказал. Я слушал это как банальность: ну, чёрная месса так чёрная месса. Зачем бухтеть-то. Довольно обыденно. И даже отстранённо я это как-то слушал.
TO BE CONTINUED