НОВАЯ ГЛАВА

НОВАЯ ГЛАВА

Я провалялся в больничном крыле пару недель. Сперва меня навещала госпожа Бёме, и по тому, с каким увлечением она говорила о Севастьяне, мне стало казаться, что вся злоба, излитая и изливаемая ею по его адресу, это просто-напросто фрустрация. Затем она один день не приходила, а на следующий уже пришёл Севастьян.
Он говорил со мной ласково и даже ободряющее, просил прощения за обиды и недоразумения и говорил, что несмотря ни на что, я должен быть крепок. Итак: император собирается преобразовывать лицей в военный инженерный корпус. На меня упал с балюстрады охотничий трофей — shit happens! — голова оборотня, которой развязал удерживающую балки веревку сам крысолов, какая честь! Сукин кот боялся что соединёнными — моими и госпожи Бёме — усилиями вскоре будет установлена вина госпожи Хэлес Тристьементьевы в похищении картины. Что квест будет расследован, рано или поздно, так или иначе, крысолова вполне устраивало, но Хэлес следовало успеть снять слепящий сглаз с его прекрасных, и пока ещё отливающих фиолетовым, глаз.
— А что с Бёме?
— Экзамены, — коротко бросил он, — Я велел к ним готовиться. Она вилась круглые сутки вокруг тебя, а потом сам стал приглядывать. Да, сразу: о Парцифале, — он поигрывал сложенными в замок ладонями в зелёных бархатных перчатках, заметив мой взгляд, Ян снял правую и выставил перед собой неживую, скелетообразную, сияющую в хрустальной дымке, десницу.
Конечно, это был функциональный, а не косметический протез. И металлическая рука была не похожа на всё что я видел раньше. Когда Севастьян напрягал мышцы выше локтя, охваченного гранатовым браслетом, серебряные пальцы двигались в такт.
Затем согнул руку в локте, и живую — тоже, и в той же позиции. Пошевелил загорелыми пальцами: протез послушно повторил все эти мелкие движения.
Как же красиво.
— И даже в зачарованном краю, — любезно пояснил он, — такую кисть делать не умеют. Зато умеют снаряжать археологические экспедиции в погибшие иные миры. И в мир, где уже никогда не запоёт золотой птицей Уильям Батлер Йейтс, тоже. Только там никогда не было магии. А здесь есть. Поэтому я могу обучать серебряную руку, прося её повторять за левой мельчайшие движения.
— Великолепно, — только и сказал я.
— Нет, на пианино я всё ещё играть не смогу, — сказал он таким тоном, будто его интересовало пианино, —

Мы помолчали. И только едва я открыл рот спросить, была ли распятая волчица ужасной галлюцинацией, Севастьян повторил:
Да, сразу: о Парцифале. Он сходит с ума. На него так подействовал устроенным этим придурком шабаш. Крысоловом, в смысле. Ты не знал, — он поймал мой удивленный взгляд, — он был двоюродным племянником Фридриха. Когда тот разрешал ему делать всё, как же можно было подумать, что он будет пародировать хрестоматийную черную мессу, у а старика сохранились остатки веры, ещё из его детства. Судя по всему, умилостивление духа тьмы было способом попросить противоестественную сущность, хоть какую-то противоестественную сущность, не лишать зрения. А ты мимо проходил, а он узнал что ты регулярно заходишь к директору, за час до последнего визита, безмозглый болван.
Ян не скрывал гнева. Да и зачем? Он хотел выразить сочувствие мне, как позже сказал. Я слушал это как банальность: ну, чёрная месса так чёрная месса. Зачем бухтеть-то. Довольно обыденно. И даже отстранённо я это как-то слушал.

В следующий раз он пришёл ко мне через неделю. В перерывах между его визитами ко мне с печенье и кофе приходила Бёме, рассказывая столько всего о словно бы случайно оставленных ею моделей кораблей, какие у них снасти, какая грузоподъемность, как и зачем их используют в нашем флоте, причём употребляя сложную морскую терминологию.

Через неделю он пришёл, на час опережая рассвет, в чёрном парике, длинные пряди которого падали на плечи так что походили на витые свечи, и вместо кухонной прислуги прикатил тележку, на верхней этаже которой вместо супа и второго очутился десерт и эль, и сел на подоконник свесив ноги. Мы помолчали, я заметил как у него дёргается глаз, и тут в лесу кто-то заиграл на надменных, солнечных, ангельских трубах, торжествуя въезд царского гонца.
— Вольфганг фон Эмайн прибыл, — взволнованно сообщил Севастьян перекрикивая шум и, чтобы не слышать торжественную и нарочито-медленную словно похоронный марш вокальную партию, закрыл приотворённое окно, и вглядываясь в дымку.
И Севастьян тут же повеселел и даже сказал “Чёрт возьми! Давайте и в самом деле будем радоваться жизни пока у нас есть такая возможность”. Затем устало, но ободряюще улыбнулся — грустно и нежно словно больной кот — чтобы вслед за тем стремительно протянуть мне серебряной рукой золотую тарелку с отрезанным треугольником куском слоённого торта с круглыми дольками киви наверху.
— На что это похоже? — спросил он строго, дождавшись пока я отломлю гербовой ложкой и положу в рот несколько кусочков милфея.
Я не смог ответить.
Тогда он забрал у меня блюдо, ласково улыбнувшись, и провёл поочередно по кремовым слоям вот такоооой, неравномерной толщины, указательным пальцем ненормальной длины, и сказал чинно и твёрдо, будто бы делал то что нужно:
— Я сам сейчас всё съем.
Я не понял и впал в ступор.
Взгляд Яна стал снова ободряющим. Он протянул обратно тарелку с голубой каймой и стал разливать эль, желтого, неожиданно вполне октябрьского цвета, по бокалам.
— Это тот самый напиток, куда жучки сами падают с дивной изобретательностью? — решил блеснуть я эрудицией, глядя на напиток октябрьского цвета.
— У того держалась бы пена и на пене — если положить — монетка.. Здесь разве что овёс гнилой, или не гнилой, но так или иначе, смешанный с пшеницей и ячменём… Соложенными — как и овёс, конечно.
— В городе, откуда родом Озрик, есть и такая мода: варить из трёх злаков.
— Ну, вот этот эль оттуда и есть.
— И, может быть, древесина и уголь, — сказал я, желая показать свою осведомлённость сгладив неловкое молчание, — но вероятно их просто используют для огня, на котором варится пиво, — и вспоминая поклёп на тех пивоваров, — На мой взгляд, хорошая идея заменить ту бурую пенную кислятину, которая распространилась по региону пограничными дозорами, — я вновь отпил, — ванильным и цитрусовым великолепием, которое раскрывается сперва дображивая в бутылке и затем тая на языке.
Он кивнул:
— Да, имперскому лагеру следовало остаться темным элем.
И затем продолжил:
— Эрудиция — хорошо, дипломатичность — три с плюсом. Художественность языка есть, но её недостаточно чтобы сгладить даже и только бы излитие желчи. Хотя Бёме скажет, что даже в престольном исполнении, вполне способном передать ореховое послевкусие пены или даже — подобно виски — дым торфяных болот — потому что его выдерживают в тех же бочках, чувствует слишком сильный спиртовой запах в ореоле пряностей — как у плохих духов.
— И сейчас вы скажете, что это не косяк тупых обмудков, а старая школа?
— В целом, да. Плюс, для большей дипломатичности в оправдание провинциальному стауту совершенно необходимо добавить, что в краю Озрика есть высокогорная ледниковая вода, без примесей и мягкая. В отличие от.
Я зачерпнул языком немного эля, плескавшегося во рту. Я пытался выплыть из приниженности, произвести на него впечатление, и тут меня осенило.
Я заметил, что моя порция мильфея была выпечена сама по себе, а не была отрезана от большого мильфея, просто Севастьян сделал обманчивое движение ножом, а сам большой торт был всё ещё обёрнут в вощённую фольгу, увидел шоколадного коренастого, квадратного в алом плаще стражника, за счёт круглых наплечников столь же широкого в плечах насколько и высокого, показывающего алебардой на мою пустую кружку, и сказал:
— Плесните-ка мне эля.

Повинуясь, неведомому импульсу, я наклонил бокал с пивом, протянул туда кусок торта и сделал несколько приливных движений.
— Это геологические отложения в скалах Звездопада. Коржи символизируют песчаник, крем — глину и аргиллит, — вспоминая картины Нимуэ, словно отстранённо проговорил я.
Ян кивнул:
— А киви?
— Росистый луг.
— В каком температурном диапазоне формируется цвет коричневых как коржи песчаников? — спросил он, желая меня сбить.
— Это зависит от гидроокислов железа, обычно это указывает что в то время это было континентом.
— Верно.
— И вот эти вот ягоды, единственные, которые виднеются — это намек на встречающиеся амониты.
— В основном, междукоржевье — это размельчённая персиковая и ананасовая масса перемешанная в большом количестве творожного крема. А из чего там сложено подножье?
— Ну, вулканический конгломерат, метаморфический, более сильное воздействие температуры. Довольно редкий случай, кажется, это связано с тем что русла рек вновь затопило морем в заливы. Знаменитые высокие берега.
— Я хочу спросить для проформы: какой там климат и главные реки?
— Солнечные дни из-за гористых туманов там довольно редки, — сказал я неохотно, — хотя среднегодовая температура гораздо теплее чем здесь…
Он посмотрел на меня безжалостными незабудковыми глазами и прервал меня, сказав быстро и горячо:
— Обычно идёт дождь. Поэтому поэты и художники так и влюблены в солнечную погоду, поэтому там так ценится это пиво с изысканным цветочным букетом, которое к тому же при хранении и правильной транспортировке только раскрывает вкус, и можно не жалеть ни о том, что там не растёт виноград, ни о строгих сексуальных нравах…

Потом тяжело вздохнул и стал признаваться, зачем пришёл:
— Так как недалеко от города глинистые грязевые вулканы, — он указал на шоколадный мусс посреди большого торта, — промышленники решили пробурить нефть, исследовать месторождение нефти, и обнаружили, что до них кто-то бурил скважины, из странных материалов, в том числе возможно очень глубоко, за пределами технологических возможностей, но запломбированные и ветшающие, — он постучал по одному разу по нескольким участкам торта словно по барабану, живой рукой, всякий раз после ударов раздвигая зеленые дольки и облизывая пальцы а потом улыбнулся, — Там, внутри торта глубокие подсвечники, которые и символизируют эти скважины, для праздничных свечей…
— Что празднуем?
— Твою успешную пересдачу экзаменов.
Историю эту я уже слышал. От Бёме. В принципе, ей Севастьян зачёл однажды свой экзамен так — по демонстрации умения вести непроизвольную дружескую беседу по материалам всего курса. Я покраснел.
Разумеется, моё чувство — он понял.
— Ну, теологический диспут ты умеешь вести, историей, иностранными языками владеешь, длинными предложениями говорить умеешь и любишь… И судя по тому что ты уже минуту молча краснеешь — Анжела тебе рассказывала о моих подозрениях, что скважины бурили либо первые люди, которые и построили руины под замком, либо благодатный двор, но, во-первых, в тайне от нас? во-вторых, наследный принц поверил им именно по этой причине и так, как им тоже было интересно, что там в Ультима Туле, я и отправился в путь… Вот посадить тебя вместе с госпожёй Бёме описывать образцы горных пород и почв привезенных оттуда, было бы любопытно….
Я насторожился.
— Но слишком жестоко по отношению к тебе. Вас практической географии не учат, в бюрократических количествах… Я буду пить кофе, завтра мне на отчет в императорское географическое общество, а потом я буду спать целый день, как мечтаю об этом уже третий год.

Вечером, пробудившись от сна про несданную вовремя сердитому библиотечному джину методичку по герменевтике на втором курсе, пробудившись чтобы сделать кофе и вновь, как завтра и вчера, рухнуть под одеяло, я дойдя до конторки напротив кровати, услышал доносящиеся издали голоса.

– Между прочим, пока вы отсутствовали, прекрасный сэр, – промурлыкал Вольфи, – блаженный Оз провалил возложенные на него обязательства. Он обязывался следить за здоровьем Фридриха фон Парцифаля, но не следил, даже каялся об этом на исповеди. Посещал только остальных преподавателей.
Ян ответил сердито:
– Фридрих не допускал к себе не только Оза, и никого. Даже смешивал лекарства сам, а не лекаря за него, за что и поплатился. Старость, как и алкоголизм, упрощают цепочки утверждений, позволяя опускать “но” и “если”.
– Замечание справедливое. Но от этого, прекрасный сэр, вы не избавитесь от нерешаемых проблем, а количество проблем, которыми можно отяготить задачу, – это слово он театрально пропел, – прежде чем та станет невыполнимой, ограничено, – и в следующем сказуемом долгая а, – Вы ведь знаете об этом, не так ли? Мне непонятно, зачем вообще вам было пускать в путешествие к дальней Фуле, если Парцифаль вам так доверял и во всём, вообще во всём, полагался на вас.
Молчание на минуту или две.
– А ну да. Ты был его правой рукой, а теперь у тебя у самого есть правая рука.
Предполагаю, что Ян улыбался. Я бы улыбался на его месте.
Впрочем, Вольфганг обладал даром подбирать слова для морального поглаживания собеседника, а последнее “если” очевидно легко можно было бы выразить одним словом – “десница”, поэтому Ян возможно всё-таки не улыбался, помахивая этой самой десницей.
– Мне хотелось посмотреть мир, – уже бодро и даже вальяжно ответствовал он, – и найти святой Грааль, раз Оз не смог синтезировать его, по подсказкам Хэлес Тристентьевой, в кратере…
– В кратере? – в голосе Вольфи прозвучало ярковыраженное офигеванье.
– Ну, знаешь… – зло процитировал Севастьян непонятное, с азартным высокомерием, – …омоет жаркой кровию Тельца, и умастит редчайшими маслами, в ковчежец поместит слюну скопца, творя над ней покров из заклинаний. толчёный оникс, известь и сурьму смешает и зальёт кипящей ртутью.
Я вспомнил, как Хэлес на уроке, прокуренном благовониями настолько что не было видно ни её отраженья в зеркале, ни даже её лица напротив нас, объясняла весьма учтиво:
Кратер – это, прежде всего, тысячу лет назад, глиняная чаша для смешивания вина с водой для мистерий на пиру. Затем спустя века, оборудование для алхимии, и только потом – воронковидное углубление в вершине вулкана, названное так в честь формы, но отнюдь не наоборот”.
– Я не об этом, я лишь удивлён что вы в это верите. От нагревания ртути и рубидия получается только ядовитый воздух. Иногда немного неприлично, довольно смешно и очень приятно, но как применять это для превращения веществ в золото, иначе как для получения авторитета в научных кругах для назначения на должность заведующего королевским монетным двором – не смог придумать даже сам Флоуренс Деланной. Омолодиться, как в ведьмином котле с молоком, как царь Додон – тоже нельзя.
Словно беспокойные тени, ночью когда все тени спят, проплывают силуэты, на земле их назвали бы алконостами, ротондами и травами.
– От поиска философского камня много интересных побочных результатов, как и от поиска Грааля, взять хотя бы определение долгот мест, с часами и почти без погрешности, – провокационно ответил Ян.
– Никогда не понимал, почему Амвросий отождествлял поиски философского камня и святого Грааля на том основании, что они помогут достичь преображения. Ведь понятно, что философский камень – просто карикатура на святое причастие, в то время как святой Грааль – это поиск прообраза причастной чаши.
– Вашему рыцарскому роду просто обидно осознавать, что искания Камня и Грааля – это в одну цену. Поколения ваших прадедов и дедов потратили свои и чужие жизни, отцы поняли что это зря, но своим детям вы хотите говорить что это был не совсем пустяк.
– Позвольте, рыцарь Хильдебрандт был достаточно здравомыслящим, даже с вашей, высокоучёной точки зрения…
– Ха! Я любил сидеть на коленях у этого великовозрастного кретина пока был ребёнком, и Грааль в балладах о нём – это просто художественный образ, уже имевшийся в поэтической культуре и потому использованный менестрелями для сложения культа вокруг сего бедного рыцаря вместо пошлого “золота воли”, на котором лежит “тыщеглавый убийца-дракон”. Пэр Хильдебрандт, действительно на редкость здравомыслящий тип для сэра, искал секреты исчезнувшей цивилизации, а к середине жизни разочаровался в страдательных поисках и старательно сгинул без следа.
Севастьян поклонился.
– Когда преподавал в лицее, то заметил, что описания волшебных дворцов в сказках похожи на современные фантазии простака Жана, ну, королевского архитектора, – Севастьян проглотил смешинку словно лимон, – со слугами-скульптурами, которые теперь вбиты в стену, вот я и пошёл на сделку с леди Блаженство ради доступа к совершенству, моё вечное почтение покойной Белой фее, – он выкатил из рукава на ладонь хрустальный шар с инеем, – и в детстве у меня была вот такая игрушка, – сказал он, а заморозь просвечивала сквозь атласную перчатку переливающимся светом, и небрежно бросил.
Сэр Вольфганг только присвистнул.
Шар отскочил от пола, подпрыгнул вверх, кружась, заметая всё снегом похожим на пепел. Сквозь серую муть мерцали звёзды, а потом всё повернулось, точно земная твердь вокруг своей оси, закружилась голова, и мы оказались сперва над башнями замка, золотыми жар-птицами, снегом и затем над звёздами (всё это было только игра проекций света сквозь узорчатые решётки на шаре), и услышал еще более прекрасную челесту в скерцо. Затем нежный стук ксилофона и тамтамов переходящий в варган, дребезжание и поломка словно бы часового механизма и всё прекратилось…

Снова полминуты молчания, затем приближающиеся и непонятно почему затихшие голоса, потом усталость и я заснул за бюро, за которым хотел приготовить кофе, знак фермата над паузой и форте-фортиссимо словно символ боли, и во сне, показавшимся мне дурной вечностью, уже совсем беззубая старая дева, посреди чучел птиц без умолку безумно твердила что ничего не выходит… Твердила и твердила, на мотив “шёл я лесом, вижу мост…”

– Вы здорово рисковали, он мог бы плюнуть на всё и просто проткнуть вас шпагой сквозь портьеру, за которой прятались.
– Ну, ведь не проткнул же, – равнодушно к опасности и самодовольно сказал королевский дознаватель.
– …а я, по распоряжению вашей же канцелярии, на такие беседы вынужден приходить безоружным, – посетовал Ян, – не дворянин по рождению, дворянство получил за труды, поэтому носить оружие в присутствии титулованного
– Мне кажется, вы просто не хотите умирать, вот и ищете все пути, не можете просто не думать о том что будет после смерти, жить текущим моментом, к чему, сударь, обстоятельства вынуждают любого взрослого человека, даже с фантазией, более богатой чем у вас. В детстве вы слишком сладко мечтали о роскошной жизни знатного дворянчика, не понимая, что статус означает возложенные государем заботы и тревогу за государство и род, которого у вас-с нет. Вот и злитесь на иерархию и миропорядок.
Характер у королевского инквизитора был язвительный и скверный.
Ваши экспедиции – это, конечно, хорошо и любопытно, но для мирного времени. В любом случае, сударь, у Империи нет возможностей для изучения секретов, записанных непонятными буквочками на стене, и даже для исследования грунтов, драгоценностей ты привёз не так уж и много, зато образцов-с… у нас возникает вопрос, сумасбродство или измена? У разоренной войной, будем честны, проигрываемой войной, королевской казны нет ресурсов на продолжение экспедиции. Лицей обеспечивал себя за счёт оказываемых преподавателями консультационных услуг, о которых старались не говорить, и разрабатываемых возле себя месторождений, когда самоцветные жилы начали истощаться, то управленческий талант Амвросия мог бы как-то выправить ситуацию… Его не стало.
Ты, кстати, не сказал мальчишке что искал там не только нефть, и что экспедиция была снабжена по твоему заказу, в том числе искал и по старым картам…
– Он просто глупый мальчик.
– А как насчёт Бёме? “Он любил три вещи на свете-с: предвечернее пенье, белых павлинов и стёртые карты…”
На секунду мне хотелось, чтобы Ян дал ему пощёчину. Тягостное молчание. Инспектор продолжил говорить:
– В общем и целом, я провалил миссию. Моё дыхание он заметил, но решил нужным вчерашнюю угрозу не выполнять. Посланец, сам по происхождению лишь наполовину, – сказано наотмашь и с упрёком, – из заозёрного края, всего лишь поддакивал вами заданной велеречивой беседе…
Севастьян отсмеявшись, добавил:
– Когда отскочил от пола хрустальный шар, вы стали слушать музыку, почтенный господин, а мы вышли из комнаты, и в конце разговора Вольфганг жарко выразил своё, чудесное и неожиданно подлежащее разглашению, намерение – создать тут переговорную базу для заключения гражданского мира, потому что много мятежных полководцев учились тут, а выпускник Лицея всегда и прежде всего выпускник Лицея… – помолчал секунду-другую, перевёл дыханье, собрался с духом и стал говорить следующее:
– Причём переговоры он хочет проводить обязательно вместе с наследным принцем, угрожая иначе разорвать безобидный договор вовсе, – этот деепричастный оборот очень громко и подчеркнуто сказал Ян, – и он просил легонько ущипнуть вас за бок, чтобы сказать что пока наш король не решился отменить сей договор, соседи могут выступить и на нашей стороне. Вот ведь какой озорник – Вольфганг фон Эмайн!
– То есть, вы хотите устроить переговоры через голову короля?
– Да, прошу.
В голове между прочего всплыли стихи “И ему, а не Клавдию, докладывают часовые, если ночью с ними разговаривает не вьюга”.
– Чайльд Гаспар знает, что в его городе, чай-чай-выручай, новая вспышка чумы?
– Я не хотел его травмировать, я и без того провёл с ним слишком много времени, наблюдая за лечением. Кстати, теперь знает – здесь эллиптическая шепчущая галерея, и слова сказанные в одном акустическом фокусе, раздаются, знаете ли, в другом.