Глава IV.

Снег продолжал сыпаться, погружая мир в серый морок.
Казалось, всё тело замка заполнили нежные звуки челесты. Мелодия резвилась и, развиваясь, притворялась трубной и струнной, пока не растворилась в оркестре, создающем в моём воображении пряничные сцены, которые я не успевал осмыслить.
Я выглянул в мерцавший огоньками сад, над которым висела багряная луна. Выдохнул пар изо рта под пение “Here he comes with flaming bowl, Don’t he dare to take his toll”.

Спускаясь по витой лестнице в бальную залу, я услышал разговор, перекрывавший музыку и метель благодаря словно бы изменённой полтергейстом акустике.

— Что совершенно непонятно, кто убил Амвросия, это бы ладно, — объяснял хриплый простуженный фальцет, — Но с картиной преступления, в общем и целом, такая путаница, — он зевнул, — В официальном заключении сказано, что Амвросий убит в спальне. В пьесе… камерной, волшебной, — перечисляя прилагательные фальцет мурлыкал, — так чудесно воспроизводящем наше всё и вот это вот всё, прекрасной трагикомедии персонажи, — пауза, — обсуждают, — небрежно уронив это слово, голос звонко воскликнул: в кабинете!

Когда я перечитывал эту пьесу в Плясбурге, дождливом городе с мозаичными мостовыми, лежа под самой кровлей доходного дома в каморке, размер которой более приличествовал шкафу чем чулану — я тоже удивлялся этому. Но вчера, на месте преступления, я увидел, что узкая деревянная кровать от просторного письменного стола отделялась только занавеской.

— Я слышала от преподавателей, — в лейтмотив беседы впуталось нежное девичье контральто, — не обнаружено ни следов взлома калитки, ни прыжковых отметин через ледяную трехметровую стену, отгораживающую оранжерею, а убийца вошёл через дверь, которую стража обнаружила распахнутой.

Голос был настолько сливочным, что таял на моих губах. А Алькасину Амвросий не доверял. В галерее, ведущей к покоям Амвросия, тогда была устроена оранжерея, в которой выращивались растения для соловьиного сада. Совмещенная со снежной крепостью, вроде тех, которую строят во дворах мальчишки.

— Всё ещё намекаешь на Нимуэ? — сардонически спросил зловещий, тёмный и глубокий, бас.

— Не обязательно. Незапертая дверь может означать всего лишь что Амвросий ждал Нимуэ, у которой не была ключа (допустим у неё не было ключа), и которая жаловалась, что её ручкам тяжело открывать железную дверь, — заявило чистое, почти невесомое, эфирное сопрано, — или даже только то, что Амвросий забыл запереть дверь.

— Да вряд ли.

Ветер, что ли, её распахнул. Или достопочтенный господин сам в помрачении ума открыл навстречу убийце дверь?

Вокруг меня раздражающе пролетело насекомое с крыльями как листья падуба, пудинговым телом и пламенеющей изюминкой вместо головы.

— Алькасина кровавые гончие нагнали лишь к рассвету в бескрайнем лесу, обезумевшим от сошествия болотных огней, — бархатно промурлыкал баритон, и пропел “В ту ночь лил жуткий дождь, шёл страшный снег”.

А к утру всё было искажено. Всё пространство. Всё белым-бело.

— Хотя на суде говорили, что видели как Алькасин вошёл к Амвросию, — резво пропела меццо-сопрано, и заметила, что ничего нельзя увидеть в такую погоду из окна соседней башни.

Кипящий пунш громко фыркнул. И вновь.

— Намекаешь на то, что Нимуэ, которую нашли в беспамятстве, и была убийцей? — прибавил лукаво бас.

— Соловьиный сада тогда ещё не было, и хрустального купола тоже. И гипотетически… — парировало ЛИРИЧЕСКОЕ сопрано, цокнув на “гипотетически”, — к Амвросию, — шутили тогда, можно войти через слуховое окно с крыши башни, а туда перепрыгнуть с другой башни. И, повторюсь, никаких следов взлома калитки в сад.

Сбежавшаяся на шум ночная стража обнаружила открытой дверь и Нимуэ, которая билась в истерике… от страха, или всё-таки в алкогольном делирии, который устроила себе сама? Среди множества слухов, ходивших о ней, были и такие, что она только делала вид, что очень много пьёт.

Челеста ответила метели и оркестру. Её верхние ноты создавали ощущение беззаботного танца снежинок и огоньков. Мистериального, даже слегка гнетущего, но беззаботного.